Деревушка сверху казалась маленькой, среди снега будто и незаметной вовсе. Огоньки да дымки над крышами — вот и все приметы. Но так ей уютно было в тех снегах, словно держал ее кто в широких сильных ладонях, баюкал бережно.
Добавить в моё избранное
11 мин, 10 сек 266
И Саня начала привыкать: мыть, драить, чистить, выбрасывать. А что делать, раз решила кардинально поменять свою жизнь?
Решение это нарывом зрело-зрело пару последних лет — и наконец лопнуло бурной ссорой с Димом, ее шумной истерикой. Личные неурядицы потянули за собой клубок рабочих проблем, и вообще, мир перестал соответствовать ее ожиданиям буквально по всем пунктам. Димка хлопнул дверью, заявив, что «больше никогда-никогда», на работе она написала «по собственному»(хлопок дверью теперь уже с ее стороны здесь тоже имел место). Все это произошло в один день, и только вечером, добравшись до своей квартирки и шагнув в темный коридор, она вдруг осознала свое одиночество, ненужность, отчаяние, безысходность, тоску, болезненность, горечь… да много чего еще осознала в один этот темный момент.«Обрыдло», — странное слово всплыло откуда-то из закромов памяти. Поревела, а утром отправилась к риелторам — менять постылость привычных координат и всей прежней жизни в придачу.
Так и появились в ее жизни домик в поселке Балай и новая работа — учитель начальных классов в общеобразовательной школе Уярского района. Поселок выбрала почти наугад, по музыкальной балалайности звучания да относительной близости к городу. А то, что гибнущая без кадров школа приняла ее с распростертыми объятиями, и вовсе показалось добрым знаком. И огни большого города перестали маячить вдали, свет их в Балай почти не доходил.
За пару дней домишко приобрел более-менее обжитой вид и, наконец, прогрелся. Саня топила узкую печку-колонну, обитую металлическими листами и обогревающую зал и спальню. К большой, на полкухни, печи она подступить боялась. Огромный черный зев, как в сказке про Бабу-ягу, внушал ей какой-то детский, невесть откуда взявшийся страх. Саша прибралась в кухне на скорую руку, а с наступлением вечера и вовсе старалась туда не заходить. Сидя в зале, она чутко прислушивалась: казалось, в кухне что-то поскрипывало, шуршало, ворочалось. Замирало, притаившись, а потом снова продолжало свою неведомую жизнь.
Освещенная комната была отделена от плотной кухонной темноты шторками, они слабо шевелились, словно кто-то дышал там, за трепетом ткани. «Нервишки… — подумала Саня. — Лечиться надо».
Утро началось с гудков машины под окном — приехала Натка с дочкой Ладой. Сестра охала, ахала, вздыхала и ругалась — все одновременно. Ведь надо такое учудить — бросить все и податься в глушь, в тьмутаракань какую-то! Сумасбродство, позерство — Димке, что ли, доказать чего хотела? Хорошо, ума хватило квартиру в городе не продавать, есть куда вернуться. Пошумев, Натка бросила затею переубедить упертую сестрицу и ушла в сельпо — продуктами Саша еще не закупалась.
— Саня, а давай снежный дом стлоить! — Племяшка такого количества снега за свою четырехлетнюю жизнь, наверное, и не видела никогда.
— А давай! — встрепенулась Саша. — Только дом мы не осилим, времени не хватит. Давай снеговика?
Дело спорилось, снега было завались, и скоро у крыльца выросла небольшая, симпатичная снежная баба. Ладка пыхтела рядом, пытаясь слепить бабе внучку, но вдруг поскользнулась, ойкнула и тут же заревела.
— Чего, чего ты? — всполошилась Саня.
— Зуууб стукнула! — проныла Лада и протянула тетке ладошку. И правда, зуб — молочный, чуть прозрачный, словно из тонкого фарфора.
— Так это тот, что шатался! Ну, красавица, не плачь, это же здорово! Молочный выпал, настоящий, взрослый, вырастет! — успокаивала Саша племянницу, но та продолжала реветь. — А давай мы его мышке кинем?
Ладка удивленно округлила глаза, и рев пошел на убыль.
Вернулись в дом, наспех скинули шубки-шапки, подошли к печке. Саня, как могла, придавила свой страх — чего не сделаешь, когда ребенок плачет.
— А она вдлуг укусит? — Лада боязливо поежилась, губы снова задрожали. Ей опять хотелось реветь, десна еще помнила противную тянущую боль.
— Ну что ты! Мышка маленькая, пугливая. Ты ее и не увидишь. Бросим, слова волшебные скажем — и все! Да не бойся, все дети так делают!
— И ты делала? — Лада с недоверием посмотрела на Саню, взрослую солидную тетю двадцати трех лет.
— И я, и мама твоя, и папа, и бабушки с дедушками — все. Ну давай, иди сюда!
Лада вздохнула, подошла и привычно подняла ручонки вверх: «На меня!» Саня легко подхватила племяшку и поднесла к печке, свободной рукой отдернув занавеску. Два голоса вразнобой вышептали в теплый надпечный сумрак вечную«обменную» приговорку:«Мышка, мышка, на тебе зуб репяной, дай мне костяной!» Мокрый, еще в кровинках зубик упал и сразу затерялся в куче накопившегося хозяйственного хлама.
Лада, довольная, рассказала вернувшейся матери про мышку и похвасталась дыркой в десне, смешно задирая розовую губу. «Вот, оставляй вас одних!» — проворчала Натка. За ужином сестры вспоминали, как маленькими гостили у деревенской бабушки, свое«молочное» детство. Расстались тепло, по-женски расчувствовавшись и уже без упреков.
Решение это нарывом зрело-зрело пару последних лет — и наконец лопнуло бурной ссорой с Димом, ее шумной истерикой. Личные неурядицы потянули за собой клубок рабочих проблем, и вообще, мир перестал соответствовать ее ожиданиям буквально по всем пунктам. Димка хлопнул дверью, заявив, что «больше никогда-никогда», на работе она написала «по собственному»(хлопок дверью теперь уже с ее стороны здесь тоже имел место). Все это произошло в один день, и только вечером, добравшись до своей квартирки и шагнув в темный коридор, она вдруг осознала свое одиночество, ненужность, отчаяние, безысходность, тоску, болезненность, горечь… да много чего еще осознала в один этот темный момент.«Обрыдло», — странное слово всплыло откуда-то из закромов памяти. Поревела, а утром отправилась к риелторам — менять постылость привычных координат и всей прежней жизни в придачу.
Так и появились в ее жизни домик в поселке Балай и новая работа — учитель начальных классов в общеобразовательной школе Уярского района. Поселок выбрала почти наугад, по музыкальной балалайности звучания да относительной близости к городу. А то, что гибнущая без кадров школа приняла ее с распростертыми объятиями, и вовсе показалось добрым знаком. И огни большого города перестали маячить вдали, свет их в Балай почти не доходил.
За пару дней домишко приобрел более-менее обжитой вид и, наконец, прогрелся. Саня топила узкую печку-колонну, обитую металлическими листами и обогревающую зал и спальню. К большой, на полкухни, печи она подступить боялась. Огромный черный зев, как в сказке про Бабу-ягу, внушал ей какой-то детский, невесть откуда взявшийся страх. Саша прибралась в кухне на скорую руку, а с наступлением вечера и вовсе старалась туда не заходить. Сидя в зале, она чутко прислушивалась: казалось, в кухне что-то поскрипывало, шуршало, ворочалось. Замирало, притаившись, а потом снова продолжало свою неведомую жизнь.
Освещенная комната была отделена от плотной кухонной темноты шторками, они слабо шевелились, словно кто-то дышал там, за трепетом ткани. «Нервишки… — подумала Саня. — Лечиться надо».
Утро началось с гудков машины под окном — приехала Натка с дочкой Ладой. Сестра охала, ахала, вздыхала и ругалась — все одновременно. Ведь надо такое учудить — бросить все и податься в глушь, в тьмутаракань какую-то! Сумасбродство, позерство — Димке, что ли, доказать чего хотела? Хорошо, ума хватило квартиру в городе не продавать, есть куда вернуться. Пошумев, Натка бросила затею переубедить упертую сестрицу и ушла в сельпо — продуктами Саша еще не закупалась.
— Саня, а давай снежный дом стлоить! — Племяшка такого количества снега за свою четырехлетнюю жизнь, наверное, и не видела никогда.
— А давай! — встрепенулась Саша. — Только дом мы не осилим, времени не хватит. Давай снеговика?
Дело спорилось, снега было завались, и скоро у крыльца выросла небольшая, симпатичная снежная баба. Ладка пыхтела рядом, пытаясь слепить бабе внучку, но вдруг поскользнулась, ойкнула и тут же заревела.
— Чего, чего ты? — всполошилась Саня.
— Зуууб стукнула! — проныла Лада и протянула тетке ладошку. И правда, зуб — молочный, чуть прозрачный, словно из тонкого фарфора.
— Так это тот, что шатался! Ну, красавица, не плачь, это же здорово! Молочный выпал, настоящий, взрослый, вырастет! — успокаивала Саша племянницу, но та продолжала реветь. — А давай мы его мышке кинем?
Ладка удивленно округлила глаза, и рев пошел на убыль.
Вернулись в дом, наспех скинули шубки-шапки, подошли к печке. Саня, как могла, придавила свой страх — чего не сделаешь, когда ребенок плачет.
— А она вдлуг укусит? — Лада боязливо поежилась, губы снова задрожали. Ей опять хотелось реветь, десна еще помнила противную тянущую боль.
— Ну что ты! Мышка маленькая, пугливая. Ты ее и не увидишь. Бросим, слова волшебные скажем — и все! Да не бойся, все дети так делают!
— И ты делала? — Лада с недоверием посмотрела на Саню, взрослую солидную тетю двадцати трех лет.
— И я, и мама твоя, и папа, и бабушки с дедушками — все. Ну давай, иди сюда!
Лада вздохнула, подошла и привычно подняла ручонки вверх: «На меня!» Саня легко подхватила племяшку и поднесла к печке, свободной рукой отдернув занавеску. Два голоса вразнобой вышептали в теплый надпечный сумрак вечную«обменную» приговорку:«Мышка, мышка, на тебе зуб репяной, дай мне костяной!» Мокрый, еще в кровинках зубик упал и сразу затерялся в куче накопившегося хозяйственного хлама.
Лада, довольная, рассказала вернувшейся матери про мышку и похвасталась дыркой в десне, смешно задирая розовую губу. «Вот, оставляй вас одних!» — проворчала Натка. За ужином сестры вспоминали, как маленькими гостили у деревенской бабушки, свое«молочное» детство. Расстались тепло, по-женски расчувствовавшись и уже без упреков.
Страница 2 из 4
