Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая…
Добавить в моё избранное
33 мин, 1 сек 694
— У цыгана глаз черен, точно, спортили они твою фатеру!
Соломбальский батюшка к тому времени уже помер, и Генкиной матери пришлось призвать на помощь милиционера Кутейкова. И — странное дело: пока Кутейков дремал в комнате, было тихо, а как только он уходил — опять начинался стук, а то вдруг слышался посреди ночи не то чей-то плач, не то дикий хохот… Самый же страх начался, когда Генку с матерью кто-то стал трогать по лицу: вот сидят они ночью, не спят, ждут — и вдруг: будто кто-то ходит, дышит… А потом как холодной слизью по щекам, по лбу — Генка орет, отбивается, мать режет ножом воздух, да разве нечистую силу когда нож брал?
Кутейков дождался как-то свистопляски за сараем и по знаку Генкиной матери вбежал в комнату, запер дверь и громовым голосом сказал: «В случае повторного издевательства нарушающие нервы семьи Захаровых приговариваются к расстрелу с полной конфискацией имущества»…. На какое-то время нечисть затихла, но вскоре стало еще хуже, потому что сглаз перекинулся на Генку.
Вот идут они с ребятами по ледовой трояке, на которой расставлены вешки, чтобы не сбиться в пургу, и вдруг что-то загудит, закружит около него, начнет манить куда-то…
— О-ой!!! Опять… Ой… — верещит Генка и, пригнувшись, несется к вешке, а его уже тянет в сторону, валит с ног… Генка падает, на карачках едва дотягивает до вешки, но и там его кидает, засасывает в пустоту… Ребята подбегут — все стихает…
В школе же Генку порой так трясло, что ребятня от страха пряталась под парты; и учебники его летали, классная руководительница Бородавка только орала да грозила педсоветом… Генка стал слабеть, терять память… Летом мать отвезла его в зверосовхоз к дяде Вите — думала, все-таки тридцать верст от Острова, может, отстанет, зараза… Куда там, Генка совсем очумел, перестал узнавать дядю Витю, двоюродных своих сестренок, а после очередного приступа слег в бреду… Старенький фельдшер не мог сказать диагноз, только выписывал направление в городскую больницу, но не было никакой уверенности, что там смогут что-либо понять в загадочной Генкиной болезни… Шли дни, а Генке становилось все хуже и хуже, и ничто не могло ему помочь…
Мать, просидев у его постели без сна несколько суток, молча собралась и повезла его обратно на остров. Уложив Генку и заперев комнату, поплелась она в Восьмой барак.
— Ну, здрамстуй, подруженька… — проскрипела Лукерья, впуская Генкину мать в комнату. — Давненько не свидывались… — Она заквохчала, смеясь, и поцеловала Генкину мать ледяными губами. Та стояла, не шевелясь, пусто глядела в пол…
— Ждала я твоей просьбы, — продолжала Лукерья, садясь на застеленный сундук. — Вчера от на закат петух голос дал, я и подумала — едеть. Да… А ить было времечко… все помню. — Глаза ее закрылись — Не будеть тебе моей подмоги, вот мое слово — ступай, подруженька, с Богом…
— Что было промеж нами — то мой грех! — крикнула в отчаянии Генкина мать, — а дите-то… по-людски прошу, Луша!
Лукерья словно не слышала; помолчав с минуту, стала говорить тихим, ровным голосом.
— Моей власти тут нет, Бога ты прогневила, чем — не ведаю, однако ж Божия то воля, а супротив нее роптать — грех великий. Я знам, я роптала. Покарат тебя еще боле Господь за дерзость твою — истинны мои слова, я твою судьбу чую. Нету, подруженька, человечьей воли на земле, одно тырканье. Ступай!
— Нет! — воскликнула Генкина мать. — Луша, спаси! Ты ж сынка свово до жизни вертала — ты умеешь… Что мне Божья воля — сына спаси!
— Ступай! — грозно повторила Лукерья. — И не зли меня! Без толку все это.
— А все ж опробуй! — Генкина мать встала на колени. — Луша, весь гнев Божий на себя приму! Неужто нету способа? Неужто нету?
— Судьбу оммануть захотела? — пронзительно закричала Лукерья. — Божьей воли не чтишь… Что же, пеняй на себя, дура!
— Поможешь, что ль? — не поверила мать.
— Приходьте в полуночь на Тихи болота… — Лукерья вдруг заплакала. — Ох, что ж это деетоя-то… И силы моей совсем уже нету. Тропу знаш… Сынка-то обряди, да чтоб друг — душа верная с им был…
— Это кто ж? Так ить нету такого! — испугалась мать.
— Е-есть… Да ладны, сам прибегеть, — Лукерья легла и отвернулась к стене. — Ох, зябко… а ты помни: сама этого хотела!
Когда на закате мать уложила Генку в лодку и отчалила, Рыжик разбил окно и кинулся в воду вслед за ними; пришлось подобрать его, чтоб не утоп.
Мать несла Генку на спине; он очнулся и с испугом таращился вокруг — ветки цепляли его за волосы, царапали лицо, будто ведьмы с лешаками тянули корявые руки, звали к себе… Вдруг заросли зашумели, из них появилась скрюченная ведьма. Генка чуть не помер от страха, а Рыжик заскулил, пустился наутек…
— Чего ширитесь-то? — сердито пробурчала Лукерья. — Луна уж высоко…
От скита остались только развалы стен да скособочившаяся часовенка на пригорке; купол ее мертво сиял в лунном свете.
Соломбальский батюшка к тому времени уже помер, и Генкиной матери пришлось призвать на помощь милиционера Кутейкова. И — странное дело: пока Кутейков дремал в комнате, было тихо, а как только он уходил — опять начинался стук, а то вдруг слышался посреди ночи не то чей-то плач, не то дикий хохот… Самый же страх начался, когда Генку с матерью кто-то стал трогать по лицу: вот сидят они ночью, не спят, ждут — и вдруг: будто кто-то ходит, дышит… А потом как холодной слизью по щекам, по лбу — Генка орет, отбивается, мать режет ножом воздух, да разве нечистую силу когда нож брал?
Кутейков дождался как-то свистопляски за сараем и по знаку Генкиной матери вбежал в комнату, запер дверь и громовым голосом сказал: «В случае повторного издевательства нарушающие нервы семьи Захаровых приговариваются к расстрелу с полной конфискацией имущества»…. На какое-то время нечисть затихла, но вскоре стало еще хуже, потому что сглаз перекинулся на Генку.
Вот идут они с ребятами по ледовой трояке, на которой расставлены вешки, чтобы не сбиться в пургу, и вдруг что-то загудит, закружит около него, начнет манить куда-то…
— О-ой!!! Опять… Ой… — верещит Генка и, пригнувшись, несется к вешке, а его уже тянет в сторону, валит с ног… Генка падает, на карачках едва дотягивает до вешки, но и там его кидает, засасывает в пустоту… Ребята подбегут — все стихает…
В школе же Генку порой так трясло, что ребятня от страха пряталась под парты; и учебники его летали, классная руководительница Бородавка только орала да грозила педсоветом… Генка стал слабеть, терять память… Летом мать отвезла его в зверосовхоз к дяде Вите — думала, все-таки тридцать верст от Острова, может, отстанет, зараза… Куда там, Генка совсем очумел, перестал узнавать дядю Витю, двоюродных своих сестренок, а после очередного приступа слег в бреду… Старенький фельдшер не мог сказать диагноз, только выписывал направление в городскую больницу, но не было никакой уверенности, что там смогут что-либо понять в загадочной Генкиной болезни… Шли дни, а Генке становилось все хуже и хуже, и ничто не могло ему помочь…
Мать, просидев у его постели без сна несколько суток, молча собралась и повезла его обратно на остров. Уложив Генку и заперев комнату, поплелась она в Восьмой барак.
— Ну, здрамстуй, подруженька… — проскрипела Лукерья, впуская Генкину мать в комнату. — Давненько не свидывались… — Она заквохчала, смеясь, и поцеловала Генкину мать ледяными губами. Та стояла, не шевелясь, пусто глядела в пол…
— Ждала я твоей просьбы, — продолжала Лукерья, садясь на застеленный сундук. — Вчера от на закат петух голос дал, я и подумала — едеть. Да… А ить было времечко… все помню. — Глаза ее закрылись — Не будеть тебе моей подмоги, вот мое слово — ступай, подруженька, с Богом…
— Что было промеж нами — то мой грех! — крикнула в отчаянии Генкина мать, — а дите-то… по-людски прошу, Луша!
Лукерья словно не слышала; помолчав с минуту, стала говорить тихим, ровным голосом.
— Моей власти тут нет, Бога ты прогневила, чем — не ведаю, однако ж Божия то воля, а супротив нее роптать — грех великий. Я знам, я роптала. Покарат тебя еще боле Господь за дерзость твою — истинны мои слова, я твою судьбу чую. Нету, подруженька, человечьей воли на земле, одно тырканье. Ступай!
— Нет! — воскликнула Генкина мать. — Луша, спаси! Ты ж сынка свово до жизни вертала — ты умеешь… Что мне Божья воля — сына спаси!
— Ступай! — грозно повторила Лукерья. — И не зли меня! Без толку все это.
— А все ж опробуй! — Генкина мать встала на колени. — Луша, весь гнев Божий на себя приму! Неужто нету способа? Неужто нету?
— Судьбу оммануть захотела? — пронзительно закричала Лукерья. — Божьей воли не чтишь… Что же, пеняй на себя, дура!
— Поможешь, что ль? — не поверила мать.
— Приходьте в полуночь на Тихи болота… — Лукерья вдруг заплакала. — Ох, что ж это деетоя-то… И силы моей совсем уже нету. Тропу знаш… Сынка-то обряди, да чтоб друг — душа верная с им был…
— Это кто ж? Так ить нету такого! — испугалась мать.
— Е-есть… Да ладны, сам прибегеть, — Лукерья легла и отвернулась к стене. — Ох, зябко… а ты помни: сама этого хотела!
Когда на закате мать уложила Генку в лодку и отчалила, Рыжик разбил окно и кинулся в воду вслед за ними; пришлось подобрать его, чтоб не утоп.
Мать несла Генку на спине; он очнулся и с испугом таращился вокруг — ветки цепляли его за волосы, царапали лицо, будто ведьмы с лешаками тянули корявые руки, звали к себе… Вдруг заросли зашумели, из них появилась скрюченная ведьма. Генка чуть не помер от страха, а Рыжик заскулил, пустился наутек…
— Чего ширитесь-то? — сердито пробурчала Лукерья. — Луна уж высоко…
От скита остались только развалы стен да скособочившаяся часовенка на пригорке; купол ее мертво сиял в лунном свете.
Страница 8 из 10
