«Карта памяти заполнена» — замигало на экране фотоаппарата. Я лениво зевнул, топнул ногой, разогнав усиленно позирующих в ожидании подачки голубей, — и начал возиться с заменой карточки…
Добавить в моё избранное
41 мин, 24 сек 517
— Сашка, — крикнул я. — Прекрати! Отвяжи леску! Пол попортишь!
И тут же осекся, вспомнив, как Сашка час назад громко хлопнула дверью.
Или же она меня одурачила и целый час сидела тихо, как мышь, чтобы сейчас напугать?
— Сашка! — повторил я.
Стул прекратил ползти и, покачавшись пару секунд, остановился на месте.
— Ну вот то-то и оно, — удовлетворенно сказал я.
Стул дернулся и пополз обратно.
Я чуть ли не по деталям разобрал стул — но не было ни лески, ни пружинки, ни чего бы то ни было еще. Я также облазил всю квартиру — но не нашел и следа Сашки.
Оставалось только одно — она каким-то образом меня одурачила, а потом тихонько выскользнула из дома. Все это выглядело весьма правдоподобно, кроме одного «но» — Сашка никогда ранее не увлекалась подобными розыгрышами. Хотя да, надо иногда с чего-то начинать. Возможно, воображаемая собака была пробным камнем, проверкой — смогу ли я ей поверить.
Ох, Сашка, ну только вернись домой, я уж тебя пропесочу. И даже оправдание, что тебе скучно, не приму.
Я вернулся за стол и взял в руки фотоаппарат.
Но не успел я включить ушедшую в режим сна технику, как новый скрип заставил меня поднять голову.
На этот раз это была дверца шкафа.
Она медленно, словно с опаской, открывалась.
Ну конечно, на этот раз Сашка уже была ни при чем. Рассохшееся дерево — вот и все.
Дверца открылась до конца и моему взгляду предстала куча книг, наваленных в хаотичном беспорядке. Я не страдаю особым чистоплюйством, но напоминание об этом меня не радует.
Поэтому я встал и прикрыл ее.
Не успел я сесть за стол, как она снова открылась.
Я снова встал и прикрыл ее.
Она открылась снова.
Я припер ее стулом.
Вернулся за стол.
Не успел я включить аппарат, как стул с грохотом упал.
Дверца медленно открывалась.
А потом так же медленно стала закрываться.
Я сглотнул.
Мне стало жутко.
И чтобы отвлечься, перевел взгляд на экран фотоаппарата.
И почувствовал, как мои ноги похолодели.
Там, на экране фотоаппарата, в той комнате, что была — исключая меня — абсолютно пуста, стояла женщина.
Стояла и открывала и закрывала дверцу шкафа.
И в такт этому так же открывалась и закрывалась дверца в моей комнате.
А потом женщина оглянулась.
Да-да, оглянулась — на меня, на меня, наблюдающего за ней на экране. Словно тот на самом деле был окном, через которое она могла меня увидеть.
У меня онемели щеки, похолодел кончик носа, а в спину словно вбили кол — и пальцы, пальцы вцепились в фотоаппарат так, словно без этого я бы упал.
И ни одной мысли не осталось в моей голове.
Я просто сидел и смотрел, как она приближается.
Она.
Красивая — безумно красивая — женщина.
Та самая, которую я тогда сфотографировал первым кадром на этой карточке.
И что-то поблескивало у нее на лице.
Только это был не пирсинг.
Нет, ни в коем случае не пирсинг.
Просто потому что тут не делают пирсинг.
На металлических носах не делают пирсинг.
Она подошла совсем близко — так, что лицо заполнило практически весь экран.
А потом подняла руку и поскребла ногтями.
С той стороны.
Нет, не ногтями.
Человеческие ногти не бывают такими длинными.
И металлическими.
А потом размахнулась.
И ударила с той стороны по стеклу экрана.
Фотоаппарат выдернуло у меня из рук и отшвырнуло к стене.
Я сидел в одном конце комнаты и сжимал в руках тесак для мяса — самое опасное, что смог найти. Фотоаппарат лежал в другом конце — накрытый ведром.
Я пытался найти объяснения произошедшему и не мог. А может быть, боялся их найти.
На столе началось какое-то движение.
Я осторожно перевел взгляд.
Рыбка в аквариуме судорожно дергалась.
А потом перевернулась на спину, и из ее распоротого брюшка потянулись тонкие темные ниточки внутренностей.
В коридоре что-то зашуршало.
Я сжал тесак и повернулся лицом к двери.
В замке провернулся ключ.
Я перехватил тесак поудобнее и поднял его.
— Дядя Паша? — раздался тонкий девичий голос.
Я спрятал тесак за спину и вышел в коридор.
Сашка стояла на пороге и задумчиво глядела на пол.
— Дядя Паша, а зачем ты коврик передвинул?
Резиновый коврик, который по старой привычке постоянно прикрывался газетой, был сдвинут на полметра. И газета была разорвана. На длинные полосы.
— Запнулся, — внезапно охрипшим голосом сказал я. — Я запнулся, Саш.
Она внимательно посмотрела на меня, подтянула коврик на место и стала разуваться.
И тут же осекся, вспомнив, как Сашка час назад громко хлопнула дверью.
Или же она меня одурачила и целый час сидела тихо, как мышь, чтобы сейчас напугать?
— Сашка! — повторил я.
Стул прекратил ползти и, покачавшись пару секунд, остановился на месте.
— Ну вот то-то и оно, — удовлетворенно сказал я.
Стул дернулся и пополз обратно.
Я чуть ли не по деталям разобрал стул — но не было ни лески, ни пружинки, ни чего бы то ни было еще. Я также облазил всю квартиру — но не нашел и следа Сашки.
Оставалось только одно — она каким-то образом меня одурачила, а потом тихонько выскользнула из дома. Все это выглядело весьма правдоподобно, кроме одного «но» — Сашка никогда ранее не увлекалась подобными розыгрышами. Хотя да, надо иногда с чего-то начинать. Возможно, воображаемая собака была пробным камнем, проверкой — смогу ли я ей поверить.
Ох, Сашка, ну только вернись домой, я уж тебя пропесочу. И даже оправдание, что тебе скучно, не приму.
Я вернулся за стол и взял в руки фотоаппарат.
Но не успел я включить ушедшую в режим сна технику, как новый скрип заставил меня поднять голову.
На этот раз это была дверца шкафа.
Она медленно, словно с опаской, открывалась.
Ну конечно, на этот раз Сашка уже была ни при чем. Рассохшееся дерево — вот и все.
Дверца открылась до конца и моему взгляду предстала куча книг, наваленных в хаотичном беспорядке. Я не страдаю особым чистоплюйством, но напоминание об этом меня не радует.
Поэтому я встал и прикрыл ее.
Не успел я сесть за стол, как она снова открылась.
Я снова встал и прикрыл ее.
Она открылась снова.
Я припер ее стулом.
Вернулся за стол.
Не успел я включить аппарат, как стул с грохотом упал.
Дверца медленно открывалась.
А потом так же медленно стала закрываться.
Я сглотнул.
Мне стало жутко.
И чтобы отвлечься, перевел взгляд на экран фотоаппарата.
И почувствовал, как мои ноги похолодели.
Там, на экране фотоаппарата, в той комнате, что была — исключая меня — абсолютно пуста, стояла женщина.
Стояла и открывала и закрывала дверцу шкафа.
И в такт этому так же открывалась и закрывалась дверца в моей комнате.
А потом женщина оглянулась.
Да-да, оглянулась — на меня, на меня, наблюдающего за ней на экране. Словно тот на самом деле был окном, через которое она могла меня увидеть.
У меня онемели щеки, похолодел кончик носа, а в спину словно вбили кол — и пальцы, пальцы вцепились в фотоаппарат так, словно без этого я бы упал.
И ни одной мысли не осталось в моей голове.
Я просто сидел и смотрел, как она приближается.
Она.
Красивая — безумно красивая — женщина.
Та самая, которую я тогда сфотографировал первым кадром на этой карточке.
И что-то поблескивало у нее на лице.
Только это был не пирсинг.
Нет, ни в коем случае не пирсинг.
Просто потому что тут не делают пирсинг.
На металлических носах не делают пирсинг.
Она подошла совсем близко — так, что лицо заполнило практически весь экран.
А потом подняла руку и поскребла ногтями.
С той стороны.
Нет, не ногтями.
Человеческие ногти не бывают такими длинными.
И металлическими.
А потом размахнулась.
И ударила с той стороны по стеклу экрана.
Фотоаппарат выдернуло у меня из рук и отшвырнуло к стене.
Я сидел в одном конце комнаты и сжимал в руках тесак для мяса — самое опасное, что смог найти. Фотоаппарат лежал в другом конце — накрытый ведром.
Я пытался найти объяснения произошедшему и не мог. А может быть, боялся их найти.
На столе началось какое-то движение.
Я осторожно перевел взгляд.
Рыбка в аквариуме судорожно дергалась.
А потом перевернулась на спину, и из ее распоротого брюшка потянулись тонкие темные ниточки внутренностей.
В коридоре что-то зашуршало.
Я сжал тесак и повернулся лицом к двери.
В замке провернулся ключ.
Я перехватил тесак поудобнее и поднял его.
— Дядя Паша? — раздался тонкий девичий голос.
Я спрятал тесак за спину и вышел в коридор.
Сашка стояла на пороге и задумчиво глядела на пол.
— Дядя Паша, а зачем ты коврик передвинул?
Резиновый коврик, который по старой привычке постоянно прикрывался газетой, был сдвинут на полметра. И газета была разорвана. На длинные полосы.
— Запнулся, — внезапно охрипшим голосом сказал я. — Я запнулся, Саш.
Она внимательно посмотрела на меня, подтянула коврик на место и стала разуваться.
Страница 3 из 12
