Путешествие из Кыштыма в Санкт-Петербург. В марте у меня затлели дела в Питере и так как они не слишком срочные, то я решил сэкономить на доставке своего тела в пункт конечного назначения. Во-первых, я поехал не из Челябинска, так как до него ещё необходимо добираться на рейсовом автобусе, это дополнительные расходы, а из соседнего Кыштыма. Во-вторых, я поехал на казахстанском поезде «Астана-Санкт-Петербург», он дешевле, чем поезда Российских Железных Дорог.
Добавить в моё избранное
4 мин, 33 сек 153
Вагоны были старые, ГДРовские, добротные, но грязные. Внутренне убранство носило следы регулярной починки и многочисленных замен никелированных деталюшек, туалеты с видом на рельсы, в тамбурах до синевы накурено и наплевано. Зато публика ехала весёлая, пила водочку, кормила детишек конфетками, играла в карты на желания.
Ехали мы весело. На каждой станции народ выбирался на перрон, курил, покупал пиво и водку. Вокзальные бабки толкали горячую картошечку с малосольными огурцами, подсовывали мутную самогонку и сигареты. Кризис в стране уже разгорелся, курс деревянного скакал как теннисный мячик, тенге пока не колбасило и казахские проводники бросались на станциях в соседние магазины за постельным бельем и шмотками.
Кругом царила страшная разруха. Казалось, что вместо поездов здесь постоянно ездят бронепоезда, которые расстреливают всё, что в поле зрения попадется. Пристанционные постройки пугали пробоинами, крыши многих домов вогнулись внутрь построек, поселки, где ранее кипела жизнь, пустовали. Вдоль железной дороги сидели зайцы, в белом зимнем камуфляже. Они были злы, как ротвейлеры, угрюмы как медведи — их положение было не завидно, и смахивало случайное посещение культурных людей нудисткого пляжа.
Алкогольные пары сгущались. Уровень спирта в воздушном пространстве вагона достиг критической массы, и у меня случилось помутнение мозга. Но я этого сразу не понял.
Проводники-мужчины, люди восточные не убирались, они ждали женщин-проводников, выдавали пассажирам только кофе и водку, регулировали чайный агрегат. В их обязанность входило топить печку, напоминающую электронный микроскоп, в тамбуре углем. Длинные искры из нее и других пролетали около окна и пугали. Но тогда я этого не знал и пошёл искать проводника. Мне показалось, что горит вагон впереди. Толстый заспанный казах удивленно посмотрел на меня, в окно, пожал плечами.
Поезд летел в ночи, раскачиваясь, дергаясь, стучал на стыках и переездах. Он нёс меня в неизвестное. Одевшись теплее, я отправился в начало поезда. Следующий вагон оказался купейным, не горел, в туалете дикая чистота, пахло валерьянкой. Я постучался в купе проводников и вздрогнул, когда в двери показался проводник из нашего вагона, но только одетый национальный халат и тюрбан. В матерчатый пояс был заткнут кривой кинжал. Я спросил про пожар, казах пожал плечами.
— Откуда искры?
— Оттудэ, — проводник ткнул пальцем в крышу вагона.
Я понял, что ничего вразумительного не услышу, проник в следующий вагон. Запах спиртного ударил в нос резко и указал на плацкартность помещения. Народ спал вповалку, храпы трясли воздух, местами слышались звуки пердежа, пахло чесноком и уксусом.
В купе проводника на столе лежала голая казашка, ноги раздвинуты, страшная такая, как атомная война. В лохматой промежности стояла тонкая зажженная свечка, как в церкви, а мужик, парчовом халате пытался прикурить от нее, наклонившись. Вагон крепко мотало, за окном прибавилось искр.
— Послушайте… — начал, было, я.
Он повернулся ко мне с выдохом облака табачного дыма и когда оно развеялось, я увидал опять нашего проводника.
— Черт побери, опять вы, там вагон горит, — я показал в начало поезда.
Этот развел руками, улыбнулся и повернулся к свечке. Конечно, там интереснее.
Когда я зашел в следующий вагон, то дверь за мной закрылась. Это был ресторан. Но почему-то столиков в нем не было, в другом конце стояло десятка два человек. Мужчины были в национальных халатах, в индийских тюрбанах, а бабы голые совсем. Жопы огромные, титьки висят до пояса, складок по бокам не счесть.
Вся эта группа передо мной расступилась, и я увидел стул гинеколога и большую печь, напоминающую камин. Огонь красно-желтый в ней бесится, дурит, а дров и не видно. Я хотел бежать обратно, да дверь-то закрылась и два добрых молодца в кольчугах и саблями подскочили ко мне и за руки схватили. Тащат меня к огню. Морды у них — блины копченые, глазки узенькие, плечи широченные, витязи. Для порядка пару подзатыльников мне всадили. Больно…!
Притащили меня, и раздели догола. Стою я трясусь, а у меня хуй встал вдруг. Почему не пойму. От страха то он обычно не поднимается. А сейчас стоит как столб телеграфный.
И тут они все оборачиваются, гляжу я, а они мать честная, все мужики-то на одно лицо — проводник из нашего купе. Улыбаются и плечами пожимают. Ближний казах, ко мне приближается, в руке правой кинжалище кривой блестит, он на мой хуй смотрит, и левую руку к нему тянет.
И я как закричу, — Не тронь мой хуй!
А он говорит, — Не буду, но тебе придется выполнить то, что мы повелим.
— Что, блядь, вам от меня надо? — визжу я.
— Ты должен выебать бабу, которая выйдет из печи, вот на том кресле, — и показывает на это дамское кресло, где с ногами раздвинутыми у врача сидят.
Понимаю, что человек то ерунду несет, крыша у него едет, и что конец мне настал.
Ехали мы весело. На каждой станции народ выбирался на перрон, курил, покупал пиво и водку. Вокзальные бабки толкали горячую картошечку с малосольными огурцами, подсовывали мутную самогонку и сигареты. Кризис в стране уже разгорелся, курс деревянного скакал как теннисный мячик, тенге пока не колбасило и казахские проводники бросались на станциях в соседние магазины за постельным бельем и шмотками.
Кругом царила страшная разруха. Казалось, что вместо поездов здесь постоянно ездят бронепоезда, которые расстреливают всё, что в поле зрения попадется. Пристанционные постройки пугали пробоинами, крыши многих домов вогнулись внутрь построек, поселки, где ранее кипела жизнь, пустовали. Вдоль железной дороги сидели зайцы, в белом зимнем камуфляже. Они были злы, как ротвейлеры, угрюмы как медведи — их положение было не завидно, и смахивало случайное посещение культурных людей нудисткого пляжа.
Алкогольные пары сгущались. Уровень спирта в воздушном пространстве вагона достиг критической массы, и у меня случилось помутнение мозга. Но я этого сразу не понял.
Проводники-мужчины, люди восточные не убирались, они ждали женщин-проводников, выдавали пассажирам только кофе и водку, регулировали чайный агрегат. В их обязанность входило топить печку, напоминающую электронный микроскоп, в тамбуре углем. Длинные искры из нее и других пролетали около окна и пугали. Но тогда я этого не знал и пошёл искать проводника. Мне показалось, что горит вагон впереди. Толстый заспанный казах удивленно посмотрел на меня, в окно, пожал плечами.
Поезд летел в ночи, раскачиваясь, дергаясь, стучал на стыках и переездах. Он нёс меня в неизвестное. Одевшись теплее, я отправился в начало поезда. Следующий вагон оказался купейным, не горел, в туалете дикая чистота, пахло валерьянкой. Я постучался в купе проводников и вздрогнул, когда в двери показался проводник из нашего вагона, но только одетый национальный халат и тюрбан. В матерчатый пояс был заткнут кривой кинжал. Я спросил про пожар, казах пожал плечами.
— Откуда искры?
— Оттудэ, — проводник ткнул пальцем в крышу вагона.
Я понял, что ничего вразумительного не услышу, проник в следующий вагон. Запах спиртного ударил в нос резко и указал на плацкартность помещения. Народ спал вповалку, храпы трясли воздух, местами слышались звуки пердежа, пахло чесноком и уксусом.
В купе проводника на столе лежала голая казашка, ноги раздвинуты, страшная такая, как атомная война. В лохматой промежности стояла тонкая зажженная свечка, как в церкви, а мужик, парчовом халате пытался прикурить от нее, наклонившись. Вагон крепко мотало, за окном прибавилось искр.
— Послушайте… — начал, было, я.
Он повернулся ко мне с выдохом облака табачного дыма и когда оно развеялось, я увидал опять нашего проводника.
— Черт побери, опять вы, там вагон горит, — я показал в начало поезда.
Этот развел руками, улыбнулся и повернулся к свечке. Конечно, там интереснее.
Когда я зашел в следующий вагон, то дверь за мной закрылась. Это был ресторан. Но почему-то столиков в нем не было, в другом конце стояло десятка два человек. Мужчины были в национальных халатах, в индийских тюрбанах, а бабы голые совсем. Жопы огромные, титьки висят до пояса, складок по бокам не счесть.
Вся эта группа передо мной расступилась, и я увидел стул гинеколога и большую печь, напоминающую камин. Огонь красно-желтый в ней бесится, дурит, а дров и не видно. Я хотел бежать обратно, да дверь-то закрылась и два добрых молодца в кольчугах и саблями подскочили ко мне и за руки схватили. Тащат меня к огню. Морды у них — блины копченые, глазки узенькие, плечи широченные, витязи. Для порядка пару подзатыльников мне всадили. Больно…!
Притащили меня, и раздели догола. Стою я трясусь, а у меня хуй встал вдруг. Почему не пойму. От страха то он обычно не поднимается. А сейчас стоит как столб телеграфный.
И тут они все оборачиваются, гляжу я, а они мать честная, все мужики-то на одно лицо — проводник из нашего купе. Улыбаются и плечами пожимают. Ближний казах, ко мне приближается, в руке правой кинжалище кривой блестит, он на мой хуй смотрит, и левую руку к нему тянет.
И я как закричу, — Не тронь мой хуй!
А он говорит, — Не буду, но тебе придется выполнить то, что мы повелим.
— Что, блядь, вам от меня надо? — визжу я.
— Ты должен выебать бабу, которая выйдет из печи, вот на том кресле, — и показывает на это дамское кресло, где с ногами раздвинутыми у врача сидят.
Понимаю, что человек то ерунду несет, крыша у него едет, и что конец мне настал.
Страница 1 из 2
