Я посмотрел в окно и подумал, что терпеть не могу осень. Хотя на сей раз она ни чем не отличалась от других осеней вместе взятых. Те же грязные лужи. Те же почерневшие листья. Та же туманная завеса из мелкого дождя…
Добавить в моё избранное
553 мин, 10 сек 23446
Это был совершенно другой Вано. И только сейчас я понял, что все это время в Жемчужном, мой друг постепенно становился другим. А я этого не замечал. Или не хотел замечать.
— И действительно у живых, только у живых всегда можно откапать мало-мальские грехи, — продолжал со все большим запалом Вано. — Поскольку они живые. Они ошибаются, спотыкаются… Они живут… Но зло восторженствовало! Перевернутая идея стала убивать неугодных! Настоящие люди не додумались бы до такого. Поскольку им нечему завидовать, не с кем ничего делить! Это идея могла возникнуть только у бездарей и неудачников! Это идея отчаявшихся завистников, которые кроме слепого фанатизма ничего предложить не могут!
Вано разошелся не на шутку. В его глазах сверкала ненависть. Он уже сжал кулаки. Казалось, только удерживаясь от того, чтобы не броситься и не поколотить всех вместе взятых. Но тихий, спокойный голос Ступакова остановил его.
— Мы не убивали. И вам ничего не доказать.
— Когда трупы зарыты, а средство, вызывающее смерть не найдено… — вставил я свои язвительные пять копеек. Мне тоже хотелось надавать им тумаков. Но на сей раз Вано, поняв мои настроения, остановил меня.
— Не стоит, Ник. Наши кулаки — слишком много чести для этой компании.
Я кивнул. И взял себя в руки.
— Впрочем, — усмехнулся я, — эта идея не так уж и нова. Она подходит для всех негодяев. Просто в отличие от вас им не повезло. Не они же изобрели средство безнаказанно и медленно убивать людей. Но думаю, каждый из них об этом мечтает. И пускает в ход другие средства. Это идея ничтожного человека. Такие люди, если не могут убить человека физически, уничтожают его морально.
Я расскажу вам маленькую историю. Я нарисую маленькую модель подобного убийства… Когда-то я учился в творческом вузе. Где особенно гипертрофированно проявляются зависть и ненависть, поскольку дело касается славы. И чем человек бездарнее, тем большей славы он жаждет. И тем больше мечтает разрушить жизнь того, кто в самом деле ее заслуживает. Это история парня, фанатично желающего быть впереди других. Любым путем. Он видел, что есть ребята гораздо талантлевее и гораздо умнее его. И тогда у него родилась идея самосовершенства. Когда он смог бы научится играть на слабостях других. Одержимый этой философией, подерживаемой ненавистью к другим, он отверг все человеческие слабости. Внезапно превратившись в святошу. Он ходил скрестя руки на груди. Весь такой чистенький, аккуратненький. И без конца что-то бубнил себе под нос. Что-то типа молитвы. Он не пропускал ни одной лекции, он издалека кланялся учителям и заводил с ними разговоры о здоровье. Он не торопился на студенческие вечеринки. А бежал заниматься в библиотеку. Он с укором смотрел на веселящихся студентов и все время повторял: «Это не хорошо!» А поскольку практически все мы, как личности одержимые и творческие, были подвержены различным слабостям. Он был тут как тут. Ненароком намекая на эти слабости учителям. Рассказывая, как студенты смеются над педагогами. Он был отличником и морально устойчивой личностью. И со стороны выглядел вежливым и сверхпорядочным парнем. Он мог тайком смешать для соседа на праздничном вечере водку с пивом. Сам, конечно, не сделав ни глотка. Чтобы потом со стороны наблюдать за пьяными разборками. А утром с укором повествовать об этих сомнительных удовольствиях. Он ничего не гнушался. Он был способен незаметно, как бы ненароком поддтолкнуть пьяного из окна. Или с невинным взглядом помочь отчаявшемуся сокурснику уйти в мир иной. Он любил посыпать чужие раны солью. И всех ненавидел. Без конца повторяя (попеременно с молитвами), что все скоро подохнут. Он же будет жить. Вечно.
Только когда кому-нибудь было очень плохо, когда у кого-то случалась беда, его лицо становилось настоящим. В такие моменты он непроизвольно сбрасывал свою маску святоши. В эти мгновения его кожа темнела, глаза зажигались, и губы вытягивались в змеиной улыбке. По меньшей мере это выглядело пугающе… Но страшнее всего было другое. Его невозможно было разоблачить. Поскольку он действительно ничего дурного не делал публично. Скорее — наоборот. Со степендии сдавал деньги в фон помощи нуждающимся. И без конца переводил старушек через дорогу. При чем все это делалось прилюдно, с соответсвующей рекламной кампанией. Это был чудовищный цинизм.
Но однажды… На новогоднем маскараде, все пришли в карнавальных костюмах. И когда отворилась дверь и вошел он… В своем строгом черном костюме. Нахрахмаленной белой рубашке. Впрочем, как всегда. Единственное… На голове у него виднелись рожки. Все ахнули. А он ничего не понял. Он был уверен, что у него вид, как обычно. Ведь на маскарад он пришел без костюма. Костюм за него придумала сама жизнь. Или небо…
И тут в тишине гостиничного холла неожиданно раздались громкие аплодисменты. Нет, мне не почудилось. Мне действительно хлопали. И кто-то даже пару раз крикнул: «Браво!» Это не было издевательством над бездарно выступившим артистом.
— И действительно у живых, только у живых всегда можно откапать мало-мальские грехи, — продолжал со все большим запалом Вано. — Поскольку они живые. Они ошибаются, спотыкаются… Они живут… Но зло восторженствовало! Перевернутая идея стала убивать неугодных! Настоящие люди не додумались бы до такого. Поскольку им нечему завидовать, не с кем ничего делить! Это идея могла возникнуть только у бездарей и неудачников! Это идея отчаявшихся завистников, которые кроме слепого фанатизма ничего предложить не могут!
Вано разошелся не на шутку. В его глазах сверкала ненависть. Он уже сжал кулаки. Казалось, только удерживаясь от того, чтобы не броситься и не поколотить всех вместе взятых. Но тихий, спокойный голос Ступакова остановил его.
— Мы не убивали. И вам ничего не доказать.
— Когда трупы зарыты, а средство, вызывающее смерть не найдено… — вставил я свои язвительные пять копеек. Мне тоже хотелось надавать им тумаков. Но на сей раз Вано, поняв мои настроения, остановил меня.
— Не стоит, Ник. Наши кулаки — слишком много чести для этой компании.
Я кивнул. И взял себя в руки.
— Впрочем, — усмехнулся я, — эта идея не так уж и нова. Она подходит для всех негодяев. Просто в отличие от вас им не повезло. Не они же изобрели средство безнаказанно и медленно убивать людей. Но думаю, каждый из них об этом мечтает. И пускает в ход другие средства. Это идея ничтожного человека. Такие люди, если не могут убить человека физически, уничтожают его морально.
Я расскажу вам маленькую историю. Я нарисую маленькую модель подобного убийства… Когда-то я учился в творческом вузе. Где особенно гипертрофированно проявляются зависть и ненависть, поскольку дело касается славы. И чем человек бездарнее, тем большей славы он жаждет. И тем больше мечтает разрушить жизнь того, кто в самом деле ее заслуживает. Это история парня, фанатично желающего быть впереди других. Любым путем. Он видел, что есть ребята гораздо талантлевее и гораздо умнее его. И тогда у него родилась идея самосовершенства. Когда он смог бы научится играть на слабостях других. Одержимый этой философией, подерживаемой ненавистью к другим, он отверг все человеческие слабости. Внезапно превратившись в святошу. Он ходил скрестя руки на груди. Весь такой чистенький, аккуратненький. И без конца что-то бубнил себе под нос. Что-то типа молитвы. Он не пропускал ни одной лекции, он издалека кланялся учителям и заводил с ними разговоры о здоровье. Он не торопился на студенческие вечеринки. А бежал заниматься в библиотеку. Он с укором смотрел на веселящихся студентов и все время повторял: «Это не хорошо!» А поскольку практически все мы, как личности одержимые и творческие, были подвержены различным слабостям. Он был тут как тут. Ненароком намекая на эти слабости учителям. Рассказывая, как студенты смеются над педагогами. Он был отличником и морально устойчивой личностью. И со стороны выглядел вежливым и сверхпорядочным парнем. Он мог тайком смешать для соседа на праздничном вечере водку с пивом. Сам, конечно, не сделав ни глотка. Чтобы потом со стороны наблюдать за пьяными разборками. А утром с укором повествовать об этих сомнительных удовольствиях. Он ничего не гнушался. Он был способен незаметно, как бы ненароком поддтолкнуть пьяного из окна. Или с невинным взглядом помочь отчаявшемуся сокурснику уйти в мир иной. Он любил посыпать чужие раны солью. И всех ненавидел. Без конца повторяя (попеременно с молитвами), что все скоро подохнут. Он же будет жить. Вечно.
Только когда кому-нибудь было очень плохо, когда у кого-то случалась беда, его лицо становилось настоящим. В такие моменты он непроизвольно сбрасывал свою маску святоши. В эти мгновения его кожа темнела, глаза зажигались, и губы вытягивались в змеиной улыбке. По меньшей мере это выглядело пугающе… Но страшнее всего было другое. Его невозможно было разоблачить. Поскольку он действительно ничего дурного не делал публично. Скорее — наоборот. Со степендии сдавал деньги в фон помощи нуждающимся. И без конца переводил старушек через дорогу. При чем все это делалось прилюдно, с соответсвующей рекламной кампанией. Это был чудовищный цинизм.
Но однажды… На новогоднем маскараде, все пришли в карнавальных костюмах. И когда отворилась дверь и вошел он… В своем строгом черном костюме. Нахрахмаленной белой рубашке. Впрочем, как всегда. Единственное… На голове у него виднелись рожки. Все ахнули. А он ничего не понял. Он был уверен, что у него вид, как обычно. Ведь на маскарад он пришел без костюма. Костюм за него придумала сама жизнь. Или небо…
И тут в тишине гостиничного холла неожиданно раздались громкие аплодисменты. Нет, мне не почудилось. Мне действительно хлопали. И кто-то даже пару раз крикнул: «Браво!» Это не было издевательством над бездарно выступившим артистом.
Страница 141 из 149
