Я посмотрел в окно и подумал, что терпеть не могу осень. Хотя на сей раз она ни чем не отличалась от других осеней вместе взятых. Те же грязные лужи. Те же почерневшие листья. Та же туманная завеса из мелкого дождя…
Добавить в моё избранное
553 мин, 10 сек 23273
Тем больше я проникался к ней симпатией. Все без исключения женщины способны на многое. Но умные способные на все. Этому научил меня собственный горький опыт. И из чувства самосохранения я давно решил себя обезопасить. Потому мои симпатии были целиком на стороне Белки. Может, она и наглая лгунья, но ее вранье опасным быть не может. Так я себя уверял. Но мои самоуверения тут же опровергнул Вано.
— Знаешь, Ник, ты неисправимый идиот! — от всего сердца сказал он, когда мы вышли из номера. — Ты вечно влюбляешься! И вообще, по-моему, тебе по большому счету наплевать на следствие. Главное — поиграть в рыцарство. Ты все время словно пытаешься себе что-то доказать. Что ты благородный, что ты пылкий, что ты сильный. Но зачем, Ник? Ты все время с собой споришь. Такое ощущение, что ты себя недолюбливаешь. И каждое раскрытое дело — это еще один шаг к твоему самоутверждению. И не более того. Согласись, что если бы не было Белки, тебе было бы скучно заниматься этим делом. Какой-то бывший уголовник Угрюмый, какой-то убитый местный адвокатишка. Ну и что? И без нас разберутся. Даю все сто, что ты бы и не глянул в сторону следствия. Так нет! Здесь совсем другое! Здесь несчастная девушка, которую терпеть не может весь город. Так же, как и ее отца. Они одни против всех. И тут появляется рыцарь без страха и упрека по имени Ник. Он их конечно спасет от несправедливого наказания. Как романтично! К тому же девушка необычайно хороша собой. И конечно — испорчена. Все что надо! Но скажи честно, дружище, если бы она была чучелом, высохшей старой девой, морализирующей ученой крысой? Что бы ты сделал? Ох, Ник. Все же я думаю, что тебе лучше было играть на сцене. И зачем ты бросил актерство? Там можно каждый день доказывать себе, что ты благороден. Даже если ты последняя сволочь. На сцене все равно себя оправдаешь. И еще можешь и другим сказать: да, я — подлец, но зато, черт побери, талантлив! А талант, ох, как многое оправдывает!
Я молча слушал Вано. Мой товарищ разошелся на славу. И я его не перебивал. Не потому, что он был во многом прав. Просто я хорошо знал Вано. Он был упрям до невозможности. И если ему втемяшилось в голову, что мы должны отсюда уехать и не браться за это дело, то так и должно быть. И когда я попытался переиграть, ему необходимо было выпустить пар мне прямо в лицо. В такие минуты Вано становился необычайно красноречив и мудр. По-большому счету, он, обижая меня, пытался доказать, как он всегда оказывается прав. Но я не держал зла на своего товарища. Этот длиннющий монолог говорил о многом. И не иначе означал, что в скором времени мой товарищ со всей серьезностью возьмется за это дело. Значит, у нас вновь был шанс его выиграть.
Вано перевел дух. И даже покраснел от чрезмерной словообильности. Он сам от себя не ожидал столько ума, бьющего через край его лысой башки.
— Ну, что разве я не прав, Ник? — закончил он.
— Абсолютно прав, дружище, — я похлопал его по плечу. — Кроме одного. Законченные негодяи не бывают талантливы. Их талант придумывают глупцы. И сами же верят в это. И в этом убеждают других.
Вано посмотрел на меня с недоумением. По-моему, он начисто забыл про свою высокопарную речь. Он уже опустился на землю. И мои слова были некстати.
— Ты это чего, Ник? — Вано почесал лысую голову. — При чем тут талант? Хотя, конечно. Он нам сейчас очень пригодится в разговоре с этим дураком Гогой.
Да, Вано окончательно спустился на землю. И успокоился. Его взгляд принял осмысленное выражение. Его большой лоб наморщился. Вано входил в роль детектива. И эта роль была ему очень близка. Вскоре мы сидели в кабинете нашего старого приятеля Гоги Сванидзе.
Гога принял нас как старых закадычных друзей. Он громко и взахлеб убеждал нас, как преклоняется перед столичными сыщиками. Особенно, если некоторые из них — в прошлом актеры. В конце концов Гога заверил, что мы будем работать плечом к плечу. И откопаем истину. После слова истина, я тут же перебил Гогу.
— Насколько я понимаю, эта «истина» у вас уже за решеткой?
Гога оценил мою дурацкую шутку. И захохотал на весь кабинет.
— Ох, Ник! Ну, и шутник же вы! За решеткой не истина! За решеткой всего лишь ее малюсенькая частичка!
Гога остался доволен своей метафорой. И покрутил черный пушистый ус. И заговорил с еще большим восточным акцентом. Я подозревал, что он может прекрасно изъясняться по-русски. Но Гога упорно акцентировал внимание на своем произношении. Как и многие недалекие люди, он считал, что акцент придает больше значимости и оригинальности. Тупость всегда прикрывают либо заумными штампованными фразами, либо необычным произношением. Гога выбрал второе, поскольку выучить сложные словесные конструкции был не в состоянии.
Впрочем, я не был настроен против шефа милиции. Гога не был ни хитер, ни властолюбив. Он был таким, каким был. И не скрывал этого. Слегка нагловатым, задиристым и довольно простодушным.
— Знаешь, Ник, ты неисправимый идиот! — от всего сердца сказал он, когда мы вышли из номера. — Ты вечно влюбляешься! И вообще, по-моему, тебе по большому счету наплевать на следствие. Главное — поиграть в рыцарство. Ты все время словно пытаешься себе что-то доказать. Что ты благородный, что ты пылкий, что ты сильный. Но зачем, Ник? Ты все время с собой споришь. Такое ощущение, что ты себя недолюбливаешь. И каждое раскрытое дело — это еще один шаг к твоему самоутверждению. И не более того. Согласись, что если бы не было Белки, тебе было бы скучно заниматься этим делом. Какой-то бывший уголовник Угрюмый, какой-то убитый местный адвокатишка. Ну и что? И без нас разберутся. Даю все сто, что ты бы и не глянул в сторону следствия. Так нет! Здесь совсем другое! Здесь несчастная девушка, которую терпеть не может весь город. Так же, как и ее отца. Они одни против всех. И тут появляется рыцарь без страха и упрека по имени Ник. Он их конечно спасет от несправедливого наказания. Как романтично! К тому же девушка необычайно хороша собой. И конечно — испорчена. Все что надо! Но скажи честно, дружище, если бы она была чучелом, высохшей старой девой, морализирующей ученой крысой? Что бы ты сделал? Ох, Ник. Все же я думаю, что тебе лучше было играть на сцене. И зачем ты бросил актерство? Там можно каждый день доказывать себе, что ты благороден. Даже если ты последняя сволочь. На сцене все равно себя оправдаешь. И еще можешь и другим сказать: да, я — подлец, но зато, черт побери, талантлив! А талант, ох, как многое оправдывает!
Я молча слушал Вано. Мой товарищ разошелся на славу. И я его не перебивал. Не потому, что он был во многом прав. Просто я хорошо знал Вано. Он был упрям до невозможности. И если ему втемяшилось в голову, что мы должны отсюда уехать и не браться за это дело, то так и должно быть. И когда я попытался переиграть, ему необходимо было выпустить пар мне прямо в лицо. В такие минуты Вано становился необычайно красноречив и мудр. По-большому счету, он, обижая меня, пытался доказать, как он всегда оказывается прав. Но я не держал зла на своего товарища. Этот длиннющий монолог говорил о многом. И не иначе означал, что в скором времени мой товарищ со всей серьезностью возьмется за это дело. Значит, у нас вновь был шанс его выиграть.
Вано перевел дух. И даже покраснел от чрезмерной словообильности. Он сам от себя не ожидал столько ума, бьющего через край его лысой башки.
— Ну, что разве я не прав, Ник? — закончил он.
— Абсолютно прав, дружище, — я похлопал его по плечу. — Кроме одного. Законченные негодяи не бывают талантливы. Их талант придумывают глупцы. И сами же верят в это. И в этом убеждают других.
Вано посмотрел на меня с недоумением. По-моему, он начисто забыл про свою высокопарную речь. Он уже опустился на землю. И мои слова были некстати.
— Ты это чего, Ник? — Вано почесал лысую голову. — При чем тут талант? Хотя, конечно. Он нам сейчас очень пригодится в разговоре с этим дураком Гогой.
Да, Вано окончательно спустился на землю. И успокоился. Его взгляд принял осмысленное выражение. Его большой лоб наморщился. Вано входил в роль детектива. И эта роль была ему очень близка. Вскоре мы сидели в кабинете нашего старого приятеля Гоги Сванидзе.
Гога принял нас как старых закадычных друзей. Он громко и взахлеб убеждал нас, как преклоняется перед столичными сыщиками. Особенно, если некоторые из них — в прошлом актеры. В конце концов Гога заверил, что мы будем работать плечом к плечу. И откопаем истину. После слова истина, я тут же перебил Гогу.
— Насколько я понимаю, эта «истина» у вас уже за решеткой?
Гога оценил мою дурацкую шутку. И захохотал на весь кабинет.
— Ох, Ник! Ну, и шутник же вы! За решеткой не истина! За решеткой всего лишь ее малюсенькая частичка!
Гога остался доволен своей метафорой. И покрутил черный пушистый ус. И заговорил с еще большим восточным акцентом. Я подозревал, что он может прекрасно изъясняться по-русски. Но Гога упорно акцентировал внимание на своем произношении. Как и многие недалекие люди, он считал, что акцент придает больше значимости и оригинальности. Тупость всегда прикрывают либо заумными штампованными фразами, либо необычным произношением. Гога выбрал второе, поскольку выучить сложные словесные конструкции был не в состоянии.
Впрочем, я не был настроен против шефа милиции. Гога не был ни хитер, ни властолюбив. Он был таким, каким был. И не скрывал этого. Слегка нагловатым, задиристым и довольно простодушным.
Страница 27 из 149
