Памяти Говарда Филлипса Лавкрафта, в работах которого — начала этой книги.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 681
— Странная штука произошла со склепом Туттлов, не правда ли? — проницательно осведомился он, догадавшись о причине моего пребывания в Аркхаме.
— Да, но не более странная, чем то обстоятельство, что тело Амоса
Туттла находится в саду его дома, — ответил я.
— В самом деле, — сказал судья без видимой заинтересованности, и его спокойствие помогло мне самому восстановить некоторую долю самоуспокоенности. — Осмелюсь сказать, вы сами только что оттуда и, следовательно, знаете, о чем говорите.
После этого я как можно более кратко поведал ему все, что описал здесь, опустив лишь несколько уж самых невообразимых подробностей, но ни в малой степени не преуспев в развеивании всех его сомнений, хотя судья и был слишком деликатен для того, чтобы дать мне почувствовать это. Когда я завершил свой рассказ, он некоторое время сидел, погрузившись в глубокомысленное молчание, лишь раз или два взглянув на часы: это подсказало мне, что уже гораздо больше семи.
Наконец, он прервал ход своих размышлений и предложил мне позвонить в Льюистон-Хауз и попросить, чтобы все звонки на мое имя переадресовывались на дом судьи Уилтона. Я незамедлительно сделал так, как он предложил, несколько приободрившись от того, что он склонен воспринимать проблему достаточно серьезно и готов посвятить ей целый вечер.
— Что касается мифологии, — сказал он, как только я вернулся в комнату, — то ею, на самом деле, можно пренебречь как порождением безумного воображения этого араба, Абдула Альхазреда. Я вполне обдуманно говорю можно пренебречь, но в свете того, что произошло в
Иннсмуте, мне бы не хотелось последовательно отстаивать эту точку зрения. Тем не менее, мы сейчас не на совещании суда. Наша немедленная забота — благополучие самого Пола Туттла; я предлагаю сейчас же ознакомиться с инструкциями, которые он вам оставил.
Я тотчас извлек конверт и распечатал его. Внутри лежал один-единственный листок бумаги, на котором были следующие загадочные и зловещие строки:
«Я заминировал дом и участок. Идите немедленно и без задержки к воротам выгона на западе от дома, где в кустарнике справа от дороги, если идти из Аркхама, я спрятал детонатор. Дядя Амос был прав — это нужно было сделать в самом начале. Если вы меня подведете, Хаддон, то перед лицом Господа подвергнете всю страну такому бедствию, какого еще не знал человек и какого никогда не узнает — если только выживет!»
Какое-то предчувствие истинности грядущего катаклизма, должно быть начало все-таки проникать в мой ум, ибо когда судья Уилтон откинулся на спинку кресле, вопросительно взглянул на меня, и осведомился:
— Ну и что вы собираетесь сделать?
Я без колебаний ответил:
— Выполнить все до последней буквы!
Какое-то мгновение он лишь рассматривал меня и ничего не говорил, а потом, судя по всему, смирился с неизбежным, вздохнул и сурово вымолвил:
— Ну что ж, мы будем ждать десяти часов вместе.
Последнее действие неописуемого кошмара, сгустившегося в доме
Туттла, началось незадолго до десяти часов, в самом начале явившись нам настолько обезоруживающим образом, что весь ужас впоследствии оказался вдвойне глубоким и потрясающим. Без пяти минут десять раздался зеонок телефона. Судья Уилтон сразу же снял трубку, и даже с того Mecw, где я сидел, была слышна агония в голосе Пола Туттла, выкликавшего мое имя.
Я взял трубку из рук судьи.
— Это Хаддон, — сказал я с хладнокровием, которого вовсе не ощущал.
— Что такое, Пол?
— Сделайте это сейчас же, — кричал он. — О Боже, Хаддон — немедленно
— пока… не поздно. О Боже — пристанище! Пристанище… Вы знаете это место — ворота на выгон… Боже, скорей же…
А потом произошло то, чего мне вовек не забыть, внезапное, ужасное извращение его голоса — будто сначала его весь смяли в комок, а затем он потонул в жутких, бездонных словах. Ибо звуки, доносившиеся из трубки, были чудовищно нечеловеческими — ужасающая тарабарщина и грубое, злобное блеянье. В этом диком шуме некоторые слова возникали вновь и вновь, и я во всевозрастающем ужасе слушал эту торжествующую страшную белиберду, пока она не затихла где-то вдали:
— Йа! Йа! Хастур! Угф! Угф! Йа Хастур кф'ай-як'вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Айи! Шуб-Ниггурат…
Внезапно все смолкло. Я обернулся к судье Уилтону увидел его искаженные от ужаса черты. Но я смотрел и не видел его — как не видел иного выхода, кроме того, что нужно было сделать. Ибо столь же внезапно, в каком-то внутреннем катаклизме, я осознал то, чего
Туттлу не суждено было узнать, пока не стало слишком поздно. В тот же миг я выронил трубку и как был, без шляпы и пальто, выбежал из дому на улицу, слыша, как за спиной у меня растворяется в ночи голос судьи, неистово вызывающего полиции?
— Да, но не более странная, чем то обстоятельство, что тело Амоса
Туттла находится в саду его дома, — ответил я.
— В самом деле, — сказал судья без видимой заинтересованности, и его спокойствие помогло мне самому восстановить некоторую долю самоуспокоенности. — Осмелюсь сказать, вы сами только что оттуда и, следовательно, знаете, о чем говорите.
После этого я как можно более кратко поведал ему все, что описал здесь, опустив лишь несколько уж самых невообразимых подробностей, но ни в малой степени не преуспев в развеивании всех его сомнений, хотя судья и был слишком деликатен для того, чтобы дать мне почувствовать это. Когда я завершил свой рассказ, он некоторое время сидел, погрузившись в глубокомысленное молчание, лишь раз или два взглянув на часы: это подсказало мне, что уже гораздо больше семи.
Наконец, он прервал ход своих размышлений и предложил мне позвонить в Льюистон-Хауз и попросить, чтобы все звонки на мое имя переадресовывались на дом судьи Уилтона. Я незамедлительно сделал так, как он предложил, несколько приободрившись от того, что он склонен воспринимать проблему достаточно серьезно и готов посвятить ей целый вечер.
— Что касается мифологии, — сказал он, как только я вернулся в комнату, — то ею, на самом деле, можно пренебречь как порождением безумного воображения этого араба, Абдула Альхазреда. Я вполне обдуманно говорю можно пренебречь, но в свете того, что произошло в
Иннсмуте, мне бы не хотелось последовательно отстаивать эту точку зрения. Тем не менее, мы сейчас не на совещании суда. Наша немедленная забота — благополучие самого Пола Туттла; я предлагаю сейчас же ознакомиться с инструкциями, которые он вам оставил.
Я тотчас извлек конверт и распечатал его. Внутри лежал один-единственный листок бумаги, на котором были следующие загадочные и зловещие строки:
«Я заминировал дом и участок. Идите немедленно и без задержки к воротам выгона на западе от дома, где в кустарнике справа от дороги, если идти из Аркхама, я спрятал детонатор. Дядя Амос был прав — это нужно было сделать в самом начале. Если вы меня подведете, Хаддон, то перед лицом Господа подвергнете всю страну такому бедствию, какого еще не знал человек и какого никогда не узнает — если только выживет!»
Какое-то предчувствие истинности грядущего катаклизма, должно быть начало все-таки проникать в мой ум, ибо когда судья Уилтон откинулся на спинку кресле, вопросительно взглянул на меня, и осведомился:
— Ну и что вы собираетесь сделать?
Я без колебаний ответил:
— Выполнить все до последней буквы!
Какое-то мгновение он лишь рассматривал меня и ничего не говорил, а потом, судя по всему, смирился с неизбежным, вздохнул и сурово вымолвил:
— Ну что ж, мы будем ждать десяти часов вместе.
Последнее действие неописуемого кошмара, сгустившегося в доме
Туттла, началось незадолго до десяти часов, в самом начале явившись нам настолько обезоруживающим образом, что весь ужас впоследствии оказался вдвойне глубоким и потрясающим. Без пяти минут десять раздался зеонок телефона. Судья Уилтон сразу же снял трубку, и даже с того Mecw, где я сидел, была слышна агония в голосе Пола Туттла, выкликавшего мое имя.
Я взял трубку из рук судьи.
— Это Хаддон, — сказал я с хладнокровием, которого вовсе не ощущал.
— Что такое, Пол?
— Сделайте это сейчас же, — кричал он. — О Боже, Хаддон — немедленно
— пока… не поздно. О Боже — пристанище! Пристанище… Вы знаете это место — ворота на выгон… Боже, скорей же…
А потом произошло то, чего мне вовек не забыть, внезапное, ужасное извращение его голоса — будто сначала его весь смяли в комок, а затем он потонул в жутких, бездонных словах. Ибо звуки, доносившиеся из трубки, были чудовищно нечеловеческими — ужасающая тарабарщина и грубое, злобное блеянье. В этом диком шуме некоторые слова возникали вновь и вновь, и я во всевозрастающем ужасе слушал эту торжествующую страшную белиберду, пока она не затихла где-то вдали:
— Йа! Йа! Хастур! Угф! Угф! Йа Хастур кф'ай-як'вулгтмм, вугтлаглн вулгтмм! Айи! Шуб-Ниггурат…
Внезапно все смолкло. Я обернулся к судье Уилтону увидел его искаженные от ужаса черты. Но я смотрел и не видел его — как не видел иного выхода, кроме того, что нужно было сделать. Ибо столь же внезапно, в каком-то внутреннем катаклизме, я осознал то, чего
Туттлу не суждено было узнать, пока не стало слишком поздно. В тот же миг я выронил трубку и как был, без шляпы и пальто, выбежал из дому на улицу, слыша, как за спиной у меня растворяется в ночи голос судьи, неистово вызывающего полиции?
Страница 13 из 14
