Со дня смерти младшего сына Нины Матвеевны прошла целая вечность — пять с половиной лет. Эти бесконечные дни вместили в себя взрыв умирающей звезды и рождение сверхновой. Тогда Нина стояла у гроба, уверенная в невозможности жизни «после», и все, кто был рядом, с одной стороны, ей сочувствовали, а с другой, боялись попасть в прицел ее взгляда. Как будто бы она могла пометить печатью этого горя и их самих.
Добавить в моё избранное
14 мин, 21 сек 301
Но в трубке молчали. И молчание сразу ей странным показалось — ни помех на линии, ни шороха, ни дыхания, одна растворяющая и как будто бы затягивающая внутрь пустота. В конце концов Аля поймала себя на мысли, что уже минуту тупо стоит в коридоре с трубкой возле уха, слушает, хотя ей никто ничего и не говорит. Как будто загипнотизировали.
И только тогда она догадалась взглянуть на экран мобильного, и у нее горло сжалось — этот номер она знала наизусть, принадлежал он Сереже, ее погибшему первому мужу. «Может быть, Нина Матвеевна решила пользоваться этой симкой», — успокоила себя Аля. Набрала номер, но ей ответили, что абонент недоступен.
Как то она себя успокоила, сходила в душ, приготовила наскоро оладушки — Аля была из тех, кого успокаивает теплая жирная еда. И тут телефон зазвонил снова.
На этот раз она не сразу подняла трубку — завороженно смотрела на знакомые цифры. Наверное, минуты полторы — и все это время телефон не прекращал вибрировать. «Настоящий человек не стал бы столько слушать гудки», — мелькнула мысль, которая в следующую секунду заставила ее, схватившись за сердце, подпрыгнуть. Але стало страшно — по настоящему. И вот тогда она решила позвонить бывшей свекрови.
— Деточка, да это, наверное, сбой на линии. — Нине Матвеевне было не по себе, но хотелось и Алю успокоить, было так жаль ее, бледную, заплаканную, похожую на тень прежней себя.
— Если бы вы только слышали эту тишину, — уставившись в стену, сказала Аля. — Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась. Как будто бы сама Вечность хочет, чтобы ты ее услышала… Вот так живешь, будничными своими делами какими то занята, волнуешься обо всякой хрени, а о ней, вечности, и не думаешь. А она же существует… Она умнее и древнее тебя, она таких, как ты, миллионы видела. И иногда кому то напоминает о себе — мол, думаешь, ты тут хозяин жизни? А ты тут на самом деле никто, из праха вышел, в него и обратишься.
— Аля, милая… Давай валокордину тебе накапаю! Ну почему это случилось, когда мужа твоего дома нет. Тебе было бы спокойнее.
Бывшая невестка посмотрела на нее, как побитая жизнью и имеющая единственную амбицию — не спиться бы — воспитательница детского сада посмотрела бы на пятилетку, важно заявившего, что он вырастет и станет владельцем заводов газет пароходов. Неприятный взгляд.
— Вы издеваетесь? Он ведь нарочно выбрал час. Не стал бы звонить, когда муж рядом.
Уехала Нина Матвеевна только утром — Аля категорически отказалась ее отпустить. К старости сон становится хрупким, а когда еще и в чужой постели… Всю ночь она следила за тенями на потолке, на душе было неспокойно.
Нина Матвеевна никому не собиралась говорить, но так вышло, что неделю или другую спустя к ней зашла на кофе соседка.
Женщину звали Анфисой, и во дворе ее считали странной. Во первых, у нее как будто бы не было возраста — то есть, ее желтоватое лицо было исполосовано морщинами, но с другой стороны — местные старожилы вспоминали, что и четверть века назад она выглядела точно так же. Во вторых, она все время была одета одинаково — и в зной, и в мороз на ней было длинное черное, похожее на монашескую рясу платье и шерстяная кофта, на все пуговицы застегнутая. В третьих, она почти никогда ни с кем не разговаривала, могла проигнорировать обращенное к ней приветствие, однако иногда что то на нее находило, она звонила в чью нибудь дверь и равнодушно выдавала в лицо хозяевам, испуганным уже самим фактом ее появления: вам бы, мол, лучше местечко на кладбище прикупить, скоро покойник в вашей семье ожидается. Или: заприте вашу дочь, она скоро познакомится с бандитом, влюбится в него, и он всю жизнь ей испоганит, будет его годами с зоны ждать.
Все, что эта Анфиса оглашала, сбывалось. И покойник случался в семье, где не было стариков и никто ничем не болел. И дочка тихих филологов проколола шину своего велосипеда аккурат напротив скамейки, на которой сидела компания крепких татуированных парней, — один из них подошел помочь, и слово за слово — уже осенью сыграли свадьбу, а за несколько дней до нового года, когда молодая жена уже ждала первенца, его взяли за вооруженный грабеж.
А когда Анфису просили — скажи мне, что будет, — и даже деньги большие предлагали, она только передергивала плечами и молча уходила.
И вот Нина Матвеевна неделю собиралась, но в итоге подошла к ней во дворе, за рукав схватила, чуть ли не на колени упала, торопливо рассказала все. Она ни на что не надеялась — ее обращение было похоже скорее на конвульсии утопающего, чем на продуманный план спасения. Но случилось чудо: Анфиса сжала ее руку и сказала: вари кофе к полуночи, я зайду, поговорим.
Кофе она, к слову, так и не выпила — хотя долго и с явным удовольствием вертела остывающую чашку в руках и, прикрыв глаза, втягивала носом ароматный парок. Нина Матвеевна сидела напротив и шелохнуться не смела — боялась обидеть странную соседку, спугнуть.
И только тогда она догадалась взглянуть на экран мобильного, и у нее горло сжалось — этот номер она знала наизусть, принадлежал он Сереже, ее погибшему первому мужу. «Может быть, Нина Матвеевна решила пользоваться этой симкой», — успокоила себя Аля. Набрала номер, но ей ответили, что абонент недоступен.
Как то она себя успокоила, сходила в душ, приготовила наскоро оладушки — Аля была из тех, кого успокаивает теплая жирная еда. И тут телефон зазвонил снова.
На этот раз она не сразу подняла трубку — завороженно смотрела на знакомые цифры. Наверное, минуты полторы — и все это время телефон не прекращал вибрировать. «Настоящий человек не стал бы столько слушать гудки», — мелькнула мысль, которая в следующую секунду заставила ее, схватившись за сердце, подпрыгнуть. Але стало страшно — по настоящему. И вот тогда она решила позвонить бывшей свекрови.
— Деточка, да это, наверное, сбой на линии. — Нине Матвеевне было не по себе, но хотелось и Алю успокоить, было так жаль ее, бледную, заплаканную, похожую на тень прежней себя.
— Если бы вы только слышали эту тишину, — уставившись в стену, сказала Аля. — Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась. Как будто бы сама Вечность хочет, чтобы ты ее услышала… Вот так живешь, будничными своими делами какими то занята, волнуешься обо всякой хрени, а о ней, вечности, и не думаешь. А она же существует… Она умнее и древнее тебя, она таких, как ты, миллионы видела. И иногда кому то напоминает о себе — мол, думаешь, ты тут хозяин жизни? А ты тут на самом деле никто, из праха вышел, в него и обратишься.
— Аля, милая… Давай валокордину тебе накапаю! Ну почему это случилось, когда мужа твоего дома нет. Тебе было бы спокойнее.
Бывшая невестка посмотрела на нее, как побитая жизнью и имеющая единственную амбицию — не спиться бы — воспитательница детского сада посмотрела бы на пятилетку, важно заявившего, что он вырастет и станет владельцем заводов газет пароходов. Неприятный взгляд.
— Вы издеваетесь? Он ведь нарочно выбрал час. Не стал бы звонить, когда муж рядом.
Уехала Нина Матвеевна только утром — Аля категорически отказалась ее отпустить. К старости сон становится хрупким, а когда еще и в чужой постели… Всю ночь она следила за тенями на потолке, на душе было неспокойно.
Нина Матвеевна никому не собиралась говорить, но так вышло, что неделю или другую спустя к ней зашла на кофе соседка.
Женщину звали Анфисой, и во дворе ее считали странной. Во первых, у нее как будто бы не было возраста — то есть, ее желтоватое лицо было исполосовано морщинами, но с другой стороны — местные старожилы вспоминали, что и четверть века назад она выглядела точно так же. Во вторых, она все время была одета одинаково — и в зной, и в мороз на ней было длинное черное, похожее на монашескую рясу платье и шерстяная кофта, на все пуговицы застегнутая. В третьих, она почти никогда ни с кем не разговаривала, могла проигнорировать обращенное к ней приветствие, однако иногда что то на нее находило, она звонила в чью нибудь дверь и равнодушно выдавала в лицо хозяевам, испуганным уже самим фактом ее появления: вам бы, мол, лучше местечко на кладбище прикупить, скоро покойник в вашей семье ожидается. Или: заприте вашу дочь, она скоро познакомится с бандитом, влюбится в него, и он всю жизнь ей испоганит, будет его годами с зоны ждать.
Все, что эта Анфиса оглашала, сбывалось. И покойник случался в семье, где не было стариков и никто ничем не болел. И дочка тихих филологов проколола шину своего велосипеда аккурат напротив скамейки, на которой сидела компания крепких татуированных парней, — один из них подошел помочь, и слово за слово — уже осенью сыграли свадьбу, а за несколько дней до нового года, когда молодая жена уже ждала первенца, его взяли за вооруженный грабеж.
А когда Анфису просили — скажи мне, что будет, — и даже деньги большие предлагали, она только передергивала плечами и молча уходила.
И вот Нина Матвеевна неделю собиралась, но в итоге подошла к ней во дворе, за рукав схватила, чуть ли не на колени упала, торопливо рассказала все. Она ни на что не надеялась — ее обращение было похоже скорее на конвульсии утопающего, чем на продуманный план спасения. Но случилось чудо: Анфиса сжала ее руку и сказала: вари кофе к полуночи, я зайду, поговорим.
Кофе она, к слову, так и не выпила — хотя долго и с явным удовольствием вертела остывающую чашку в руках и, прикрыв глаза, втягивала носом ароматный парок. Нина Матвеевна сидела напротив и шелохнуться не смела — боялась обидеть странную соседку, спугнуть.
Страница 3 из 4
