Жила в одной деревне женщина, Варварой ее звали, которую все считали дурочкой блаженной. Нелюдимой и некрасивой она была, и никто даже не знал, сколько ей лет, — кожа вроде бы без морщин, гладкая, а вот взгляд такой, словно все на свете уже давно бабе опостылело. Впрочем, Варвара редко фокусировала его на чьем-нибудь лице — она была слишком замкнутой, чтобы общаться даже глазами. Самым странным оказалось то, что никто не помнил, как она в деревне появилась.
Добавить в моё избранное
12 мин, 53 сек 10000
Его глаза были открыты и словно подернуты белесой пленкой. Федор отвел взгляд — смотреть на ребенка было отчего-то неприятно, что-то в нем было не то. Он даже не закричал, но уже вертел головой, явно пытаясь осмотреться.
— Что стоишь, — мрачно позвала Варвара. — Тебе надо пуповину перерезать. Али книг не читал.
— Я не умею, — почти теряя сознание от усталости и отвращения, промямлил Федор.
— Да что тут уметь. Вон же топорик стоит — им и переруби.
— Что ты несешь, разве ж можно так, топором? Я сейчас бабку Алексееву позову, — вдруг пришла ему в голову спасительная мысль. — Только сбегаю за ней. Она умеет это дело.
— Никого не надо звать, — остановила его Варвара. — Сам виноват, сам и отвечать будешь. Тащи топор… Я тебя научу. И гроб неси. Он уже спать хочет, видишь?
— Варвара, да зачем ему гроб, что же ты говоришь такое страшное? — не выдержал Федор. — Где же это видано, чтоб ребенок в гробу спал? Ты говорила — мертвенький родится, а он вот — шевелится.
— Так и я мертвенькая. — Серые губы растянулись, но это не было похоже на улыбку. — Али сам не понял… Гроб неси. И самому тебе отдохнуть надо. А то ведь он скоро проголодается. Вот проснёшься, и я научу тебя, как мертвеньких кормить.
Последним, что увидел Федор, перед тем, как его накрыло бархатным крылом темноты, был старенький, в разветвляющихся трещинках, потолок.
Когда следующим утром родители и сестра вернулись, тело парня уже остыло, но распахнутые глаза сохранили выражение недоверчивой тоски. Что с ним произошло, так никто и не понял, но весь пол сеней был залит густой болотной водой, которую отец Федора и за день вычерпать не смог.
А когда вычерпал досуха, все равно остался запах — тлена, плесени и гнили, — остался на долгие годы, иногда многообещающе утихая, но неизбежно возвращаясь к началу каждой зимы.
Варвару же в той деревне больше никогда не видели — но еще много лет сплетничали, якобы из ее опустевшего дома иногда доносится глухой и монотонный младенческий плач.
— Что стоишь, — мрачно позвала Варвара. — Тебе надо пуповину перерезать. Али книг не читал.
— Я не умею, — почти теряя сознание от усталости и отвращения, промямлил Федор.
— Да что тут уметь. Вон же топорик стоит — им и переруби.
— Что ты несешь, разве ж можно так, топором? Я сейчас бабку Алексееву позову, — вдруг пришла ему в голову спасительная мысль. — Только сбегаю за ней. Она умеет это дело.
— Никого не надо звать, — остановила его Варвара. — Сам виноват, сам и отвечать будешь. Тащи топор… Я тебя научу. И гроб неси. Он уже спать хочет, видишь?
— Варвара, да зачем ему гроб, что же ты говоришь такое страшное? — не выдержал Федор. — Где же это видано, чтоб ребенок в гробу спал? Ты говорила — мертвенький родится, а он вот — шевелится.
— Так и я мертвенькая. — Серые губы растянулись, но это не было похоже на улыбку. — Али сам не понял… Гроб неси. И самому тебе отдохнуть надо. А то ведь он скоро проголодается. Вот проснёшься, и я научу тебя, как мертвеньких кормить.
Последним, что увидел Федор, перед тем, как его накрыло бархатным крылом темноты, был старенький, в разветвляющихся трещинках, потолок.
Когда следующим утром родители и сестра вернулись, тело парня уже остыло, но распахнутые глаза сохранили выражение недоверчивой тоски. Что с ним произошло, так никто и не понял, но весь пол сеней был залит густой болотной водой, которую отец Федора и за день вычерпать не смог.
А когда вычерпал досуха, все равно остался запах — тлена, плесени и гнили, — остался на долгие годы, иногда многообещающе утихая, но неизбежно возвращаясь к началу каждой зимы.
Варвару же в той деревне больше никогда не видели — но еще много лет сплетничали, якобы из ее опустевшего дома иногда доносится глухой и монотонный младенческий плач.
Страница 4 из 4
