Фандом: Гарри Поттер. Постепенно ему стало казаться, что он теряет зрение. Шероховатые стены как будто стал обволакивать туман, с каждый днем сгущающийся все больше. В первое время это привело его в чувства — он испугался, но потом опять позволил отчаянию затянуть себя в бездну равнодушия. Есть ли на свете что-либо, что ему надо видеть?
Добавить в моё избранное
2 мин, 50 сек 3605
Он так устал от бесконечного ожидания, что даже не вздрогнул, услышав приговор — пожизненное заключение. На мгновение мелькнуло сожаление о том, что выносившие приговор не осмелились прервать его жизнь, но оно быстро угасло.
Он мало двигался, все больше сидел в углу камеры, обхватив колени руками. Прямо на полу, хоть и мог воспользоваться лавкой, которая предназначалась для сна заключенного. Была эта лавка сколочена из досок, и, конечно же, не такая жутко холодная как пол и стены, но Люциус стремился к этому холоду, он желал, чтобы чувства и мысли замерзли навсегда.
Он перестал расчесывать волосы, и они блеклой паклей свисали перед лицом каждый раз, когда он наклонял голову. Это служило для него крохотным кусочком свободы — возможность спрятаться, когда в камеру заходил страж с миской еды. Та обычно оставалась нетронутой, и тюремщики нередко удивлялись — за счет чего душа держится в этом некогда великолепном теле?
Люциус сам мало думал о былом великолепии. Казалось, что он внезапно ослеп и не видит серого, влажного камня, окружающего его, потертого и такого же серого одеяла на лавке, своих бледных рук, не прикрытых робой, и ног, обувать которые не полагалось.
Его дни проходили в мучительном ожидании, хотя Люциус понимал, что оно бессмысленно. Если уж ни Нарциссы, ни Драко не было на судебном заседании… первое время он пытался спрашивать у надсмотрщиков, не приходил ли к нему кто-то, но те лишь качали головами. Тогда он замкнулся в себе, перестал разговаривать и целые дни просиживал на полу, уперев ничего не выражающий взор в чугунную решетку, прикрепленную к окну в камере.
Постепенно ему стало казаться, что он теряет зрение. Шероховатые стены как будто стал обволакивать туман, с каждый днем сгущающийся все больше. В первое время это привело его в чувства — он испугался, но потом опять позволил отчаянию затянуть себя в бездну равнодушия. Есть ли на свете что-либо, что ему надо видеть?
Он все уже успел повидать в той, прежней жизни, которая сейчас казалась далекой и чужой как сон. Была ли она у него, или он просто придумал себе роскошное поместье, белокурую жену и сына, бессмысленную, как оказалось, борьбу за полученные в наследство устои?
Через несколько месяцев терзающее ожидание отпустило, дни стали сливаться в бесконечную вереницу сменяющих друг друга вялого света и неполноценной тьмы, и Люциусу казалось, что он постепенно превращается в камень наподобие скалы, в которой некогда была выдолблена тюрьма. Одним из таких вечеров, когда его тело привычно врастало в стену камеры, а взгляд был намертво приварен к решетке, ему послышалось легкое дуновение ветерка, и прядь волос пощекотала щеку. Люциус покрутил ее в пальцах, приблизил к глазам. До затуманенного сознания дошло, что раньше они были другого оттенка — теперь перед взором маячило нечто слипшееся и грязноватое, но недвусмысленно серебряное.
Он понял, что поседел. Люциус вышел из оцепенения и задумчиво потер лицо руками, попутно удивившись, что они его послушались. В глаза ударил свет луны, облака от которой были отогнаны надвигающейся бурей. Он зажмурился и снова открыл глаза, но картина за окном не изменилась — по воздуху к нему медленно плыла восседающая на фестрале Нарцисса. Он хотел закричать, но из горла вырвался всего лишь хриплый стон. Вытянув руки к жене, которая все приближалась к окну камеры, он попытался встать, но ноги не держали. Он тихонечко заскулил и завалился на бок, затворяя наконец-то по-настоящему ослепшие глаза.
Утром тюремщики нашли его тело лежащим на полу. На лице заключенного навсегда застыла гримаса человека, не успевшего схватиться за спасательный канат, а руки были судорожно сжаты в кулаки, будто пытаясь удержать ускользающий от него сон о несбыточном счастье.
Он мало двигался, все больше сидел в углу камеры, обхватив колени руками. Прямо на полу, хоть и мог воспользоваться лавкой, которая предназначалась для сна заключенного. Была эта лавка сколочена из досок, и, конечно же, не такая жутко холодная как пол и стены, но Люциус стремился к этому холоду, он желал, чтобы чувства и мысли замерзли навсегда.
Он перестал расчесывать волосы, и они блеклой паклей свисали перед лицом каждый раз, когда он наклонял голову. Это служило для него крохотным кусочком свободы — возможность спрятаться, когда в камеру заходил страж с миской еды. Та обычно оставалась нетронутой, и тюремщики нередко удивлялись — за счет чего душа держится в этом некогда великолепном теле?
Люциус сам мало думал о былом великолепии. Казалось, что он внезапно ослеп и не видит серого, влажного камня, окружающего его, потертого и такого же серого одеяла на лавке, своих бледных рук, не прикрытых робой, и ног, обувать которые не полагалось.
Его дни проходили в мучительном ожидании, хотя Люциус понимал, что оно бессмысленно. Если уж ни Нарциссы, ни Драко не было на судебном заседании… первое время он пытался спрашивать у надсмотрщиков, не приходил ли к нему кто-то, но те лишь качали головами. Тогда он замкнулся в себе, перестал разговаривать и целые дни просиживал на полу, уперев ничего не выражающий взор в чугунную решетку, прикрепленную к окну в камере.
Постепенно ему стало казаться, что он теряет зрение. Шероховатые стены как будто стал обволакивать туман, с каждый днем сгущающийся все больше. В первое время это привело его в чувства — он испугался, но потом опять позволил отчаянию затянуть себя в бездну равнодушия. Есть ли на свете что-либо, что ему надо видеть?
Он все уже успел повидать в той, прежней жизни, которая сейчас казалась далекой и чужой как сон. Была ли она у него, или он просто придумал себе роскошное поместье, белокурую жену и сына, бессмысленную, как оказалось, борьбу за полученные в наследство устои?
Через несколько месяцев терзающее ожидание отпустило, дни стали сливаться в бесконечную вереницу сменяющих друг друга вялого света и неполноценной тьмы, и Люциусу казалось, что он постепенно превращается в камень наподобие скалы, в которой некогда была выдолблена тюрьма. Одним из таких вечеров, когда его тело привычно врастало в стену камеры, а взгляд был намертво приварен к решетке, ему послышалось легкое дуновение ветерка, и прядь волос пощекотала щеку. Люциус покрутил ее в пальцах, приблизил к глазам. До затуманенного сознания дошло, что раньше они были другого оттенка — теперь перед взором маячило нечто слипшееся и грязноватое, но недвусмысленно серебряное.
Он понял, что поседел. Люциус вышел из оцепенения и задумчиво потер лицо руками, попутно удивившись, что они его послушались. В глаза ударил свет луны, облака от которой были отогнаны надвигающейся бурей. Он зажмурился и снова открыл глаза, но картина за окном не изменилась — по воздуху к нему медленно плыла восседающая на фестрале Нарцисса. Он хотел закричать, но из горла вырвался всего лишь хриплый стон. Вытянув руки к жене, которая все приближалась к окну камеры, он попытался встать, но ноги не держали. Он тихонечко заскулил и завалился на бок, затворяя наконец-то по-настоящему ослепшие глаза.
Утром тюремщики нашли его тело лежащим на полу. На лице заключенного навсегда застыла гримаса человека, не успевшего схватиться за спасательный канат, а руки были судорожно сжаты в кулаки, будто пытаясь удержать ускользающий от него сон о несбыточном счастье.
