Фандом: Гарри Поттер. Местные жители не боятся девчонки, которая ездит верхом на своей волчице.
Добавить в моё избранное
4 мин, 17 сек 487
Люди из местных деревень живут в отрыве от настоящего, как в закупоренной резервации или стеклянном шарике — в таких, если их потрясти, идет искусственный снег или дождь из блесток.
Рыбаки из этих деревень по утрам выходят в море, закидывая снасти на облюбованные чайками палубы. Они отправляются на промысел каждый день, даже в самую лютую непогоду. По большей части крепко сложенные мужчины за сорок, они говорят на уэльше с сильным акцентом и запевают старые неизвестные песни, звуки которых долетают от их стоянок в море вместе с бьющими о берег волнами. Местные ребятишки вырастают под эти песни, играют с морскими птицами, слетающимися на подачки из хлебных крошек, выучиваются поверьями и древним языком коренного населения Англии, который был в ходу в те богом забытые времена, когда на британские острова еще не пришли римские завоеватели.
Эти люди верят в расхожие байки и свято чтят природу.
Они не боятся девчонки, ездящей верхом на серой волчице. Они знают, что мы защищаем их поселения от других волков, таскающих овец, и тех диких оборотней-одиночек, которые не гнушаются таскать детей.
Лаванде сначала пришлась не по нраву идея пользоваться дарами местных жителей. Браун настаивала, что мы можем питаться пресными кореньями, что она, в конце концов, неплохо поднаторела в кулинарной магии, чтобы превратить горсть орехов в роскошный обед.
Я сказала ей, что все намного проще.
— Вот деревня, и вот люди в ней. Яви людям чудо, избавь их от напастей и страха перед дикими животными, и они сделают для тебя все.
Дай людям тайну. Дай людям чудо. Дай людям авторитет для поклонения.
И они сделают тебя своим богом.
«Тебе это нравится, признай», — вспоминаю я недавние слова Лаванды, прислушиваясь к ветру, свистящему в кронах деревьев, к сиплому волчьему дыханию, тяжелому хрусту веток под когтистыми лапами.
Я зарываюсь пальцами в жесткую волчью шерсть и слегка тяну на себя, заставляя Лаванду сбавить скорость. Она замедляется, ступает с осторожностью и механической, поддерживаемой телесной памятью зверя грацией. Я чувствую, как перекатываются подо мной ее налитые сталью мышцы, чувствую, как отдается во мне ее гулкое сердцебиение.
«Да, мне нравится это».
На уроках прорицания профессор Трелони не раз говорила о том, что имя во многом определяет человеческую судьбу. Если это так, то нечто древнее, нечто во много раз сильнее меня диктует мне, что девочка по имени Парвати рождена быть божеством.
Пар-ва-ти.
Мелодия благодати, имя, украденное из музыки небесных сфер.
Богиня, сошедшая с горы на своей волчице для защиты людей.
Лаванда подо мной взбрыкивает, заставляя крепче вцепиться в холку. Ее звериное чутье подсказывает ей, что честолюбивые, далекие от благости мысли вновь увлекли меня за собой.
— Прекрати, — смеюсь я.
«А что насчет тебя?» — звучит в ее глухом рыке.
Лаванда напрягается и рывком сбрасывает меня. Ударяюсь спиной о землю так, что у меня захватывает дух, и далекие кроны деревьев кружатся в бесноватом танце на фоне пасмурного светло-серого неба.
Лаванда ставит тяжелую лапу мне на горло и опирается на нее ровно настолько, чтобы я могла хватать ртом воздух, но не насыщалась им сполна.
Я вцепляюсь в ее лапу, встречаясь взглядом с желтыми глазами.
Вижу в них человеческое веселье и звериный задор и начинаю медленно задыхаться.
— Разве такая слабость позволительна божеству?
Лаванда обращается за сотую долю секунды. Встрепанная, тяжело дышащая, полностью обнаженная, все в той же звериной позе — верхом на мне, с рукой, вцепившейся в мое горло.
Я улыбаюсь.
Две беспечные девчонки в гриффиндорской форме, обожающие сплетни и уроки профессора Трелони, жевательные драже Берти Боттс и обсуждение мальчиков — они также из кожи вон лезли, чтобы выделиться друг перед другом, одержать первенство в поединке, доказать свою правоту.
Доказать друг другу свою исключительность.
Те девчонки давно мертвы. Но их традиция вынесла тяжесть перерождения и соседство божественного начала.
— А волчице? — спрашиваю, резко бросаясь вперед, и мы меняемся местами. Лаванда с шипением опрокидывается на спину поверх мха и твердой холодной земли, пепельные длинные волосы рассыпаются по ее плечам и высоко вздымающейся груди.
Я наклоняюсь, ловя губами ее озлобленный выдох, больно кусаю ее нижнюю губу в поцелуе. Лаванда скалится по привычке, волчьей привычке, и ее резцы с силой проезжаются по моему языку.
Моя рука скользит по внутренней стороне ее напряженного бедра. Лаванда брыкается с дикостью и звериной изворотливостью, и мне приходится прижать одно ее бедро коленом к земле, а другое перехватить свободной рукой.
Лаванда замирает, теряется, когда мои пальцы касаются ее половых губ, когда мягко надавливают и в дразнящей манере трут, собирая с клитора выступившую влагу.
Рыбаки из этих деревень по утрам выходят в море, закидывая снасти на облюбованные чайками палубы. Они отправляются на промысел каждый день, даже в самую лютую непогоду. По большей части крепко сложенные мужчины за сорок, они говорят на уэльше с сильным акцентом и запевают старые неизвестные песни, звуки которых долетают от их стоянок в море вместе с бьющими о берег волнами. Местные ребятишки вырастают под эти песни, играют с морскими птицами, слетающимися на подачки из хлебных крошек, выучиваются поверьями и древним языком коренного населения Англии, который был в ходу в те богом забытые времена, когда на британские острова еще не пришли римские завоеватели.
Эти люди верят в расхожие байки и свято чтят природу.
Они не боятся девчонки, ездящей верхом на серой волчице. Они знают, что мы защищаем их поселения от других волков, таскающих овец, и тех диких оборотней-одиночек, которые не гнушаются таскать детей.
Лаванде сначала пришлась не по нраву идея пользоваться дарами местных жителей. Браун настаивала, что мы можем питаться пресными кореньями, что она, в конце концов, неплохо поднаторела в кулинарной магии, чтобы превратить горсть орехов в роскошный обед.
Я сказала ей, что все намного проще.
— Вот деревня, и вот люди в ней. Яви людям чудо, избавь их от напастей и страха перед дикими животными, и они сделают для тебя все.
Дай людям тайну. Дай людям чудо. Дай людям авторитет для поклонения.
И они сделают тебя своим богом.
«Тебе это нравится, признай», — вспоминаю я недавние слова Лаванды, прислушиваясь к ветру, свистящему в кронах деревьев, к сиплому волчьему дыханию, тяжелому хрусту веток под когтистыми лапами.
Я зарываюсь пальцами в жесткую волчью шерсть и слегка тяну на себя, заставляя Лаванду сбавить скорость. Она замедляется, ступает с осторожностью и механической, поддерживаемой телесной памятью зверя грацией. Я чувствую, как перекатываются подо мной ее налитые сталью мышцы, чувствую, как отдается во мне ее гулкое сердцебиение.
«Да, мне нравится это».
На уроках прорицания профессор Трелони не раз говорила о том, что имя во многом определяет человеческую судьбу. Если это так, то нечто древнее, нечто во много раз сильнее меня диктует мне, что девочка по имени Парвати рождена быть божеством.
Пар-ва-ти.
Мелодия благодати, имя, украденное из музыки небесных сфер.
Богиня, сошедшая с горы на своей волчице для защиты людей.
Лаванда подо мной взбрыкивает, заставляя крепче вцепиться в холку. Ее звериное чутье подсказывает ей, что честолюбивые, далекие от благости мысли вновь увлекли меня за собой.
— Прекрати, — смеюсь я.
«А что насчет тебя?» — звучит в ее глухом рыке.
Лаванда напрягается и рывком сбрасывает меня. Ударяюсь спиной о землю так, что у меня захватывает дух, и далекие кроны деревьев кружатся в бесноватом танце на фоне пасмурного светло-серого неба.
Лаванда ставит тяжелую лапу мне на горло и опирается на нее ровно настолько, чтобы я могла хватать ртом воздух, но не насыщалась им сполна.
Я вцепляюсь в ее лапу, встречаясь взглядом с желтыми глазами.
Вижу в них человеческое веселье и звериный задор и начинаю медленно задыхаться.
— Разве такая слабость позволительна божеству?
Лаванда обращается за сотую долю секунды. Встрепанная, тяжело дышащая, полностью обнаженная, все в той же звериной позе — верхом на мне, с рукой, вцепившейся в мое горло.
Я улыбаюсь.
Две беспечные девчонки в гриффиндорской форме, обожающие сплетни и уроки профессора Трелони, жевательные драже Берти Боттс и обсуждение мальчиков — они также из кожи вон лезли, чтобы выделиться друг перед другом, одержать первенство в поединке, доказать свою правоту.
Доказать друг другу свою исключительность.
Те девчонки давно мертвы. Но их традиция вынесла тяжесть перерождения и соседство божественного начала.
— А волчице? — спрашиваю, резко бросаясь вперед, и мы меняемся местами. Лаванда с шипением опрокидывается на спину поверх мха и твердой холодной земли, пепельные длинные волосы рассыпаются по ее плечам и высоко вздымающейся груди.
Я наклоняюсь, ловя губами ее озлобленный выдох, больно кусаю ее нижнюю губу в поцелуе. Лаванда скалится по привычке, волчьей привычке, и ее резцы с силой проезжаются по моему языку.
Моя рука скользит по внутренней стороне ее напряженного бедра. Лаванда брыкается с дикостью и звериной изворотливостью, и мне приходится прижать одно ее бедро коленом к земле, а другое перехватить свободной рукой.
Лаванда замирает, теряется, когда мои пальцы касаются ее половых губ, когда мягко надавливают и в дразнящей манере трут, собирая с клитора выступившую влагу.
Страница 1 из 2
