Фандом: Ориджиналы. Я не могу дышать. Я не могу сделать вдох так, чтобы не заметить его. И это — мое испытание — чтобы не убить меня, но сделать сильнее, научиться ценить то, что имею.
Добавить в моё избранное
4 мин, 35 сек 14385
Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и обнимаю согнутые в коленях ноги. Уже много дней все, что меня окружает — белизна почти пустой, стерильно чистой комнаты, в которой из мебели — только жесткая кровать с разобранной постелью и широкий письменный стол с сиротливо примостившейся на нем лампой под светлым абажуром. У меня нет даже личных вещей — только маленький семидюймовый планшет, телефон да пара зарядников — без них моя жизнь сделалась бы совершенно невыносимой, а я сама — перестала бы быть человеком. Личностью. Что ни говори, одиночество — абсолютное, вынужденное одиночество — один из немногих факторов, способных стереть, порвать в клочья то, что называется душой, а ошметки разметать по углам — так, что потом и не соберешь. Пока меня еще держат книги. Как ни странно, бесчисленные килобайты текста дарят чувства — пусть ненастоящие, — но в отсутствие внутренних переживаний и они воспринимаются непривычно остро, почти как свои собственные. Временами, когда я отвлекаюсь от чтения, мне хочется подойти к окну, открыть его и крикнуть, свесившись наружу: «Люди! Я еще жива! Не смейте меня забывать!» Но сдерживаю себя, ведь если я впущу внутрь серый тяжелый смог, висящий на улицах, мне хватит одного вдоха, чтобы спровоцировать приступ и не вдохнуть больше никогда…
Этажом выше с оглушительным грохотом что-то падает, и я вздрагиваю от неожиданности. Невольно делаю слишком резкое движение, слишком глубокий вдох — и меня накрывает волной боли, от которой я едва не теряю сознание. Она зарождается где-то около позвоночника — как будто кто-то воткнул иголку и царапает ею прямо по кости. В считанные мгновения волна стремительно распространяется вдоль ребер, захватывая грудную клетку целиком, а потом забирается еще глубже, касаясь легких и сердца. Жесткий спазм вырывает стон, и я сползаю еще ниже, буквально распластываясь на полу — рубашка задирается и гладкое покрытие холодит кожу, отвлекая — этот контраст дает мне секундную передышку, которой хватает, чтобы, не обращая внимание на боль, расслабить сведенные мышцы спины. Почти сразу мне становится немного легче — по крайней мере, пропадает ощущение, что кто-то трогает мои внутренности сквозь кожу, но мерзкое чувство, будто мои легкие не могут расправиться, скованные слизью, еще долго будет преследовать меня, и я, предчувствуя часы мучений, решаю сделать дыхательную гимнастику. Ничего сложного — нужно просто постараться сначала вытолкнуть весь воздух из себя, а потом вобрать его снова — максимально возможный объем. И так несколько раз — пока не останется сил терпеть боль.
Почему я говорю так странно — «просто постараться»? Казалось бы, что сложного в том, чтобы сделать медленный выдох, а потом — через короткую паузу — такой же медленный вдох?
… Потому что я не могу дышать. Я не могу сделать вдох так, чтобы не заметить его. Воздух кажется мне раскаленной лавой, разливающейся внутри и заполняющей верхнюю половину моего тела, обжигающей одним прикосновением. И какой бы мизерной ни была очередная его порция, я тороплюсь вытолкнуть его из себя обратно. Но выдох не приносит облегчения — мое тело не может без кислорода — оно отчаянно просит еще и еще, не в состоянии насытиться тем малым, что ему достается. Я не могу вырваться из этой ловушки — и не дышать нельзя, а дышать — нестерпимо больно. Я вновь и вновь переступаю через свои рефлексы, отчаянно пытаясь найти компромисс, а не балансировать на грани жизни и смерти. Вижу выход лишь в чтении — когда мозг поглощен превращением бездушных печатных символов в образы, боль отходит на второй план, и дышать становится чуть легче. Читать в полуобморочном состоянии, периодически проваливаясь в забытье непросто, но это мой единственный способ оставаться в сознании большую часть того времени, в течение которого я относительно вменяемая — действие таблеток сходит на нет, и можно попытаться получить немного эмоций. Остается только контроль. Я знаю, что в любой момент меня может настигнуть приступ удушья — еще один неприятный симптом моей болезни. Нащупываю пальцами ингалятор — у меня не так много времени, чтобы помочь себе, если приступ случится.
Этот безотчетный страх за собственную жизнь не дает мне спать — я просыпаюсь в холодном поту каждые два часа, хватаясь за горло, а потом долго лежу без сна, медленно успокаиваясь, пока, наконец, снова не засыпаю. Я не помню, что мне снится, но чувствую, что мне лучше и не знать этих снов — незачем вытаскивать наружу эмоции другой реальности — той, что осталась за стенами комнаты. Мне не дано предсказать, смогу ли я еще раз увидеть внешний мир, частью которого я была раньше, или мне придется всю оставшуюся жизнь провести в этой белой тюрьме. Незачем будить надежду — хоть и говорят, что она помогает, я не уверена, что это мой случай. Я реалист — если сегодня мои шансы примерно пятьдесят на пятьдесят, то это не значит, что завтра чаша весов не качнется в сторону жизни или смерти…
Этажом выше с оглушительным грохотом что-то падает, и я вздрагиваю от неожиданности. Невольно делаю слишком резкое движение, слишком глубокий вдох — и меня накрывает волной боли, от которой я едва не теряю сознание. Она зарождается где-то около позвоночника — как будто кто-то воткнул иголку и царапает ею прямо по кости. В считанные мгновения волна стремительно распространяется вдоль ребер, захватывая грудную клетку целиком, а потом забирается еще глубже, касаясь легких и сердца. Жесткий спазм вырывает стон, и я сползаю еще ниже, буквально распластываясь на полу — рубашка задирается и гладкое покрытие холодит кожу, отвлекая — этот контраст дает мне секундную передышку, которой хватает, чтобы, не обращая внимание на боль, расслабить сведенные мышцы спины. Почти сразу мне становится немного легче — по крайней мере, пропадает ощущение, что кто-то трогает мои внутренности сквозь кожу, но мерзкое чувство, будто мои легкие не могут расправиться, скованные слизью, еще долго будет преследовать меня, и я, предчувствуя часы мучений, решаю сделать дыхательную гимнастику. Ничего сложного — нужно просто постараться сначала вытолкнуть весь воздух из себя, а потом вобрать его снова — максимально возможный объем. И так несколько раз — пока не останется сил терпеть боль.
Почему я говорю так странно — «просто постараться»? Казалось бы, что сложного в том, чтобы сделать медленный выдох, а потом — через короткую паузу — такой же медленный вдох?
… Потому что я не могу дышать. Я не могу сделать вдох так, чтобы не заметить его. Воздух кажется мне раскаленной лавой, разливающейся внутри и заполняющей верхнюю половину моего тела, обжигающей одним прикосновением. И какой бы мизерной ни была очередная его порция, я тороплюсь вытолкнуть его из себя обратно. Но выдох не приносит облегчения — мое тело не может без кислорода — оно отчаянно просит еще и еще, не в состоянии насытиться тем малым, что ему достается. Я не могу вырваться из этой ловушки — и не дышать нельзя, а дышать — нестерпимо больно. Я вновь и вновь переступаю через свои рефлексы, отчаянно пытаясь найти компромисс, а не балансировать на грани жизни и смерти. Вижу выход лишь в чтении — когда мозг поглощен превращением бездушных печатных символов в образы, боль отходит на второй план, и дышать становится чуть легче. Читать в полуобморочном состоянии, периодически проваливаясь в забытье непросто, но это мой единственный способ оставаться в сознании большую часть того времени, в течение которого я относительно вменяемая — действие таблеток сходит на нет, и можно попытаться получить немного эмоций. Остается только контроль. Я знаю, что в любой момент меня может настигнуть приступ удушья — еще один неприятный симптом моей болезни. Нащупываю пальцами ингалятор — у меня не так много времени, чтобы помочь себе, если приступ случится.
Этот безотчетный страх за собственную жизнь не дает мне спать — я просыпаюсь в холодном поту каждые два часа, хватаясь за горло, а потом долго лежу без сна, медленно успокаиваясь, пока, наконец, снова не засыпаю. Я не помню, что мне снится, но чувствую, что мне лучше и не знать этих снов — незачем вытаскивать наружу эмоции другой реальности — той, что осталась за стенами комнаты. Мне не дано предсказать, смогу ли я еще раз увидеть внешний мир, частью которого я была раньше, или мне придется всю оставшуюся жизнь провести в этой белой тюрьме. Незачем будить надежду — хоть и говорят, что она помогает, я не уверена, что это мой случай. Я реалист — если сегодня мои шансы примерно пятьдесят на пятьдесят, то это не значит, что завтра чаша весов не качнется в сторону жизни или смерти…
Страница 1 из 2
