Бандитская солянка

— Меня же Кристе в лицо не признает, когда я вернусь.

— Она с твоими родителями?

— Где ж ещё! Мама мелкую обожает.

— А меня гоняла. — Пират обиженно морщит нос. — Я же честно наловил рыбы и отбил тебя у Томмена!

— А кто сломал ему два ребра, а мне — помолвку? Кто забрал мою невинность на южном побережье? Вдобавок ты контрабандист без гроша и далеко не первый красавец, ещё и рыжий — моей матери достаточно!

— Не рыжий, а огненный! И ничего я не нищий, будет врать-то! — подбоченивается Шатти, расправляя жилистые плечи. — У меня две доли в добыче, страховка и кожаная обувь. Да вдобавок я вполне хорош собой, не ври!

— Худой, лохматый и рыжий-бесстыжий, нос сломан и глаза как у лягушки? — Тереза хохочет, уперев кулаки в крутые бёдра. — Если ты красавец, то я мать морского бога.

— Будто ты была против!

Тереза щурится и, насвистывая, беспечно расплывается в улыбке.

— Пожалуй, нет.

— Сколько же ты добиралась-то, Тереза?

— Шестьдесят дней. — Рыбачка что-то считает на пальцах и огорчённо присвистывает. — Или больше? Может, лишь море знает. Сбилась. Где пряталась в трюме, где просилась — много как…

— Чудо, что ты вообще добралась. Женщине в море небезопасно.

— Повезло, — поводит Тереза голыми смуглыми плечами, вытряхивая песок из разбитого сапога. — Встретила одного старика, силезийского китобоя, нам было по пути, — вёз жир на своей барже. Язык не заплетал, а по-общему знал слов тридцать или меньше, зато знал, как называются деньги. Вот и сговорились. Где на пальцах, где словами. — Рыбачка прыскает смехом, блестя зубами и белками чёрных глаз. — Так и не разобрала, как его звали, видит Янви-рыба! Хенхаммо? Хумаммо?

— Звали, Терри? — Шатти щурится на золотящуюся под закатом водную рябь горизонта и закрывает глаза. — Он умер?

Тереза бросает попытки застегнуть отсыревший ремень на потёртых рыбацких штанах и, обняв колени, утыкается лбом в жилистые локти, зарывшись в ворох спутанных смоляных кудрей.

— Наёмники застрелили на Водоразделе. Жалко. Старик был добрый. Чёрный, как островитянин с Упсаллы. Сначала ругался по-своему, потом угощал солёными мослами, всё болтал, что я похожа на его внучку, рассказывал про неё. Отдал мне своё одеяло.

— Много же тебе пришлось…

— Баржу, хвала подводному богу, дозорные успели отбить. Только я побоялась говорить, как меня по-настоящему зовут. Мало ли, вдруг про меня уже где-то знали. Соврала братьям Дозора, что я внучка силезийца, назвалась её именем. — Тереза грустно улыбается. — Икхакко…

Шатти хрипловато смеётся, жарко загребая её в перемазанные песком солёные обжимки, и сочно целует, заваливая на себя звонко-смуглую тяжесть.

— Я люблю тебя.

— Спасибо, — шепчет на ухо Тереза, улыбаясь уже без тоски и сморщив курносый нос, и льнёт к нему ещё крепче, и ластится, ловко залезая пальцами под полуспущенный поясной ремень котельной формы, и прижимается губами к поджившему шраму над ключицей. — Хочу ещё, Шатти… Я так по тебе соскучилась…

Рыжий пират, еле слышно постанывая, зарывается в тяжёлые чёрные кудри и с полузабытым наслаждением вдыхает кисловато-сладкий, одновременно терпкий и приятный запах молодого женского тела.

— Расскажи мне про нашего ребёнка, Тереза.

В тихой гавани

Ло с лязгом открывает железную дверь, пригоршней стаскивает с головы мокрый капюшон и шапку, размашисто отряхиваясь от воды и кое-как утираясь тыльной стороной ладони, и с наслаждением вдыхает полной грудью: в механизаторском логове пахнет машинным маслом, акульим жиром, домашним мылом, варëными крабами и запечëнным рыбным пирогом.

— Эй, Майкл, твой моряк дома!

— Да-да, уже чую, как йодом и капустой воняет! — не глядя машет механизатор через острое крепкое плечо, закусив в зубах самокрутку и ещë больше задымляя помещение, — зашëл бы кто чужой, так сразу бы потерялся в вонючем тумане, если бы не сломал ногу о какой-нибудь ящик или агрегат. — Еда на столе, пальто сушиться повесь, докторов сын!

Ло не может объяснить, почему ему здесь нравится: всë пропахло прогоркло-осенним ароматом Ит-се-Морбëка, стены исцарапаны чертежами, а долговязая хозяйка не утруждает себя сменой рабочих штанов и рубахи и курит побольше мужика — неблагодарная привычка! Зато она веснушчатая, весëлая и острая на язык, и не боится холодной воды — сама ныряет за белыми крабами, раздевшись донага, — и волосы у неë пушистые — приятно потрепать.

— Ого, ещë на дюйм отросли.

— Скоро будешь расплетать мне косы, — озорно мотает Майкл лохматой головой, ершисто уклоняясь от растопыренной ладони, и в её глазах светится морская синева. — Если не передумаю.

— Острижëшь эту красоту — покромсаю и заново собирать не буду, — угрожающе понижает Ло голос до хриплого шëпота.

— Ничего ты не понимаешь! Я свободная ямʼраа и делаю, что хочу.