Красный

— Это не самоубийства, — сказал Шерлок и медленно улыбнулся. — Но я пока не знаю, как именно все это проворачивается. Всегда одно и то же: кто-то стреляет в себя из собственного револьвера, в песке следы двух человек, но никого не видно. И следов крови кого-либо еще тоже нет. За минувшую неделю было три случая… и вот теперь, видимо, четвертый — потому что к нам как раз идет шериф.

— Что?

Джон вскочил. Колено подогнулось, пришлось ухватиться за кровать в поисках опоры, дьявол бы все это побрал, нет бы проклятой пуле угодить в плечо дюйма на четыре ниже… но об этом не было времени думать сейчас. Держась за стену, он подхромал к окну и увидел, как шериф привязывает свою лошадь рядом с его кобылой и поднимается к ним, перепрыгивая через ступеньку.

— Он явно спешит, — заметил Шерлок. — Отлично, уже несколько недель ничего интересного, а теперь… Джон?

Джон выпрямился, не успев себя остановить:

— Да?

— Это все наверняка связано с насилием, — негромко сказал Шерлок, — скорее всего, ужасно выглядит, и, вполне вероятно, смертельно опасно. Вы со мной?

— Черт, да, — ответил Джон за секунду до того, как шериф толкнул дверь и переступил порог.

Позже вечером он смотрел, как Шерлок Холмс, взяв плащ и хлыст, повернулся к нему спиной, сбежал по ступенькам вниз, потом отвязал лошадь от привязи перед гостиницей, перекинул через седло сумку — и вот он уже скачет во весь опор к пустыне, где солнце садится в песке и пыли за далекими оранжевыми горами. Шериф Лестрейд только головой покачал, словно говоря: «Чего еще от него ждать, это же Холмс, не обращайте внимания!», но Джона мучило дурное предчувствие, которое все никак не отступало, даже когда он вспомнил все прочие дурные предчувствия в своей жизни — и насколько буквально некоторые из них сбылись. Он сказал, что сходит за водой, проверил, на месте ли револьвер, а потом тоже сбежал по ступенькам — колено неожиданно чувствовало себя лучше, — отвязал лошадь и поскакал за Шерлоком.

Заходящее солнце рисовало на песке глубокие тени. Пахло пылью. На зубах скрипел песок. Лошадь тяжело дышала, но послушно бежала вперед. Женщины в длинных передниках закрывали ставни. Джон Ватсон, придерживая поводья одной рукой, другой нащупывал револьвер, которым не собирался пользоваться, потому что война закончилась. Все остальное тоже закончилось, так что теперь он был просто обычным человеком, который скакал на запад, чтобы, если повезет, там и остаться. Он пришпорил кобылу, присматриваясь к следам, оставленным в песке лошадью Шерлока — а потом следы повернули к выезду из города, и он проехал по такой узкой улочке, что закрытые ставни почти задевали его плечи. Лошадь все трясла головой, а Джон погонял ее, потому что скоро должно было произойти что-то плохое, и приходилось торопиться, чтобы успеть.

Наконец он увидел Шерлока — тот стоял в глухом переулке, держа револьвер у виска. Джон резко остановил кобылу и спрыгнул на землю. Шерлок не обернулся. Второй не обернулся тоже. Тот, кто стоял перед Шерлоком, выглядел потрепанным бродягой, еще хуже самого Джона, и тоже прижимал револьвер к виску. Ветер поднимал пыль и закручивал ее, и оранжевый, в котором плавал мир, постепенно становился красным, а Джон думал о женщине, которую они нашли за водонапорной башней — перед смертью она пыталась написать что-то на песке, а потом умерла, и кровь вокруг нее медленно текла, словно в поисках ямы, которую можно наполнить.

Джону послышалась, как кто-то считает. Шерлок вздернул подбородок, смотря прямо в глаза тому второму, лучи заходящего солнца обливали его фигуру, и Джон вдруг понял, что никогда не видел мужчины красивее. Более невероятного, невозможного, ненормального — а он, между прочим, воевал!

«Восемь», — сказал кто-то, и один из них упал на спину в песок.

Джон вложил револьвер обратно в кобуру. Рука не дрожала, колено было твердым. Он видел, как Шерлок выронил оружие — идиот, оно же могло при падении прострелить ему ногу! — и наклонился к упавшему, и тогда Джон поставил ногу в стремя. Он вскочил в седло, развернул кобылу и помчался прочь — быстро, изо всех лошадиных сил, чувствуя, как постепенно замедляется в груди сердце. Песок больше не поднимался так высоко, красный цвет постепенно сменялся коричневым, ветер пах свежестью, а вокруг была только пустыня — и он мог отправиться куда угодно.

Джон вернулся в гостиницу, упаковал сумку и сел на кровать, отказываясь думать, что ждет Шерлока. Пока он ждал, успел передумать много чего… Например, о войне, которая сделала из него то, что есть, и о том, что он, наверное, всегда был таким, а война просто счистила с него все лишнее, оставив только это. Он держал в руке револьвер, и рука была так тверда, что он мог бы запросто застрелить человека метров за тридцать. Он смотрел, как песок проглотил солнце, как последний свет поднялся по стене и исчез. Наверное, окно стоило закрыть, чтобы ночью не было холодно, а самому убираться ко всем чертям.