Фандом: Ориджиналы. Она запомнит только демонические глаза…
Добавить в моё избранное
2 мин, 13 сек 8344
В клубе полумрак, лишь прожекторы бросают разноцветные блики на лица присутствующих. Сегодня здесь непривычно пусто — слишком холодной выдалась неделя, чтобы уставшие и замерзшие люди решились выйти куда-то развлечься. А еще непривычно тихо, потому что даже местному диджею кажется нелепым врубать танцевальную музыку на полную громкость. Немногочисленные посетители — те, кому охота пуще неволи, кажется, даже благодарны за ненавязчивые мелодии, плывущие по помещению, которое неожиданно стало очень уютным.
Алиса медленно потягивает коктейль, заняв место у барной стойки. Та, кого она ждет, должна появиться с минуты на минуту — ровно в девятнадцать ноль ноль. Даша никогда не опаздывает, всегда предельно точно планируя время. «Ни часом больше, ни часом меньше», — так, кажется, она обычно отвечала на безмолвный вопрос в те редкие совместные ночи, что подарила им судьба.
Вот, кстати, и она. Одетая, как обычно на таких посиделках, чуть вульгарно, Даша вошла в помещение и, кивнув бармену, присела рядом.
— Здравствуй, — слишком непринужденно, даже отстраненно.
— Привет, Даш, — ответ приходится выталкивать, потому что непослушное сердце, едва уловив оттенок настроения, пускается вскачь.
Несколько минут проходит в тяжелом молчании. Даша тянет время, а Алиса… Алиса пытается подготовиться к тому, что последует дальше. Память услужливо подкидывает картинки предыдущего расставания — первого в ее жизни и, судя по всему, не последнего. Ну и пусть. Даша всегда была лишь заменой, кем-то временным, чтобы не тосковать.
— Алиса… Алиса, послушай меня, — Даша делает паузу, словно и ей слова жгут горло. — К сожалению, обстоятельства выше наших желаний. Я уезжаю… меня направляют в другой город.
— Надолго? — почти равнодушно. Что ж, она предполагала.
— Не знаю. Может быть, на полгода, а, может, навсегда.
И это простое «навсегда» повисло между ними, будто кто-то поставил пластинку с одной дорожкой, на которой было записано единственное слово. И в клубе вдруг потемнело, словно враз погасла половина разноцветных прожекторов и потухли маленькие свечки на столиках.
Алиса не произносит ни слова. К чему слова, если вместе с темнотой приходит какое-то оцепенение, равнодушие. Будто холод, царящий сейчас на улице, вдруг весь оказался внутри нее самой, и становится совершенно не важно, что за человек сидит напротив.
Она видит только глаза — черные в полумраке клуба — они кажутся какими-то зловещими. Демоническими. Когда блики, разбрасываемые вращающимися шарами, на долю секунды выхватывают лицо, в глубине зрачков рождаются вспышки, словно эта чернота порождает молнии, грозящие ранить, обжечь…
Внезапно Алиса чувствует, как ледяные пальцы касаются ее щеки, и, дернувшись, замирает, когда в сознание врывается голос:
— Тш-ш-ш… У тебя тушь потекла, — Даша мягко стирает слезы, уже прочертившие робкие дорожки.
— Когда ты уезжаешь?
— Самолет через пять часов.
Пройдет много лет. Даша так и не вернется в родной город. Алиса встретит свое счастье, но до конца жизни будет порой просыпаться от собственного крика. Из памяти постепенно сотрутся детали, и останется лишь одно — демонические глаза на расцвеченном прожекторами лице.
Алиса медленно потягивает коктейль, заняв место у барной стойки. Та, кого она ждет, должна появиться с минуты на минуту — ровно в девятнадцать ноль ноль. Даша никогда не опаздывает, всегда предельно точно планируя время. «Ни часом больше, ни часом меньше», — так, кажется, она обычно отвечала на безмолвный вопрос в те редкие совместные ночи, что подарила им судьба.
Вот, кстати, и она. Одетая, как обычно на таких посиделках, чуть вульгарно, Даша вошла в помещение и, кивнув бармену, присела рядом.
— Здравствуй, — слишком непринужденно, даже отстраненно.
— Привет, Даш, — ответ приходится выталкивать, потому что непослушное сердце, едва уловив оттенок настроения, пускается вскачь.
Несколько минут проходит в тяжелом молчании. Даша тянет время, а Алиса… Алиса пытается подготовиться к тому, что последует дальше. Память услужливо подкидывает картинки предыдущего расставания — первого в ее жизни и, судя по всему, не последнего. Ну и пусть. Даша всегда была лишь заменой, кем-то временным, чтобы не тосковать.
— Алиса… Алиса, послушай меня, — Даша делает паузу, словно и ей слова жгут горло. — К сожалению, обстоятельства выше наших желаний. Я уезжаю… меня направляют в другой город.
— Надолго? — почти равнодушно. Что ж, она предполагала.
— Не знаю. Может быть, на полгода, а, может, навсегда.
И это простое «навсегда» повисло между ними, будто кто-то поставил пластинку с одной дорожкой, на которой было записано единственное слово. И в клубе вдруг потемнело, словно враз погасла половина разноцветных прожекторов и потухли маленькие свечки на столиках.
Алиса не произносит ни слова. К чему слова, если вместе с темнотой приходит какое-то оцепенение, равнодушие. Будто холод, царящий сейчас на улице, вдруг весь оказался внутри нее самой, и становится совершенно не важно, что за человек сидит напротив.
Она видит только глаза — черные в полумраке клуба — они кажутся какими-то зловещими. Демоническими. Когда блики, разбрасываемые вращающимися шарами, на долю секунды выхватывают лицо, в глубине зрачков рождаются вспышки, словно эта чернота порождает молнии, грозящие ранить, обжечь…
Внезапно Алиса чувствует, как ледяные пальцы касаются ее щеки, и, дернувшись, замирает, когда в сознание врывается голос:
— Тш-ш-ш… У тебя тушь потекла, — Даша мягко стирает слезы, уже прочертившие робкие дорожки.
— Когда ты уезжаешь?
— Самолет через пять часов.
Пройдет много лет. Даша так и не вернется в родной город. Алиса встретит свое счастье, но до конца жизни будет порой просыпаться от собственного крика. Из памяти постепенно сотрутся детали, и останется лишь одно — демонические глаза на расцвеченном прожекторами лице.
