Страшный отрывок из Красной книги Алёши «Давление»…
Добавить в моё избранное
3 мин, 15 сек 13788
… Герман и Хава хлопнули по рукам и вошли в бар «Висанта-Клаус». Сидящие за столиками вздрогнули при виде «квадратного», некоторые тут же вышли, с опаской проходя мимо новых посетителей.
— Боятся — значит уважают, — хмыкнул Хава, — я же маньяк!
— А ты правда маньяк? — спросил Герман, усаживаясь за ближайший ко входу столик.
— Да. Щас расскажу.
Они заказали три по сто и сушеных голубиных крылышков.
— Кто не работает, тот не ест, — снова подмигнул Герману Хава. — Кто сказал?
Герман напряг отсутствующую память.
— Кочегар!
— Нет.
— Ленин?
— Нет. Последняя попытка.
— Летов?
— Вообще-то, апостол Павел, — Хава язвительно прищурился. — А маньяком я стал в двадцатом году. Давление тогда уже вовсю буйствовало, жрать было нечего, но закон и кой-какой порядок еще сохранялись. Большая бойня, или конец света наступил немного позже. Тогда мы с сынишкой провернули одно дельце. Пятилетнего Лешку я выпускал вечером на улицу, он, заплаканный и испуганный, ждал какую-нибудь задержавшуюся на работе женщину, которая проходя мимо него по проспекту Революции, ну никак не могла не проводить это красивое светловолосое чудо домой. Редкие свидетели замечали в ночи женщину, шедшую куда-то с заблудившимся мальчиком. Дома их встречал бесконечно благодарный отец, который тоже не вызывал никаких негативных эмоций. Женщине предлагали чай и обещали подвезти домой. Конечно, никто не отказывался…
— Я не понял, — Герман чокнулся рюмкой с Хавой, — сын-то сейчас жив?
Они залпом выпили сотку.
— Да сейчас дойдем. Так вот, пока Лешка «химичил» на кухне, я насиловал этих женщин и убивал. Потом мы вместе разделывали труп, некоторые части тела консервировали, некоторые готовили сразу. То, что оставалось от этих сердобольных баб, мы грузили в мой старенький«Жигуль» и отправляли в Девицу, на кладбище домашних животных. По дороге ни разу ни один гаишник не осматривал багажник, ведь мы спешили к теще в деревню, а у мальчика сильно болел зуб… В«Твое», да и в других газетах писали потом, что следователь упал в обморок, когда мой Лешка, глядя на банки с консервами, стал перечислять имена женщин: «Это тетя Лена, это тетя Мария, а это Зинаида Аркадьевна»… Он всегда спрашивал у них имена, когда они подходили к нему на темной улице. Так мы съели больше двадцати женщин. На показательном процессе меня называли Чикатило Сорок Первым (это все «раскрытые» советско-российские серийные убийцы, ну, по счету), мне дали пожизненный срок и отправили в Перелешино, потом вернули в Воронежскую тюрьму, дознание собирались проводить. Здесь я и познакомился с Забавой, мы подружились и вскоре вместе бежали. Сначала с северянами тусовались, потом к Ликерке пристали.
— И как же вас приняли здесь? — удивился Герман.
Хава заказал еще два по сто и продолжил:
— К счастью, выжил один из свидетелей того процесса, он здесь склады сторожил, бывший водила. Он и рассказал все Совету старейшин, ему поверили.
— Поверили во что?
— О! Сейчас будет самое интересное, приготовься, Лучник!
— Будем здоровы, — Герман еще раз чокнулся с Хавой. Они выпили.
— Я никого не убивал! — Хава вперился заблестевшими глазами в глаза Германа, тот удивленно икнул. — Ни в Москве, ни в Питере делать тогда было нечего, мы с Лешкой переехали в Воронеж, сняли квартиру на Кольцовской, у Галереи Чижова, я устроился грузчиком — на хорошие деньги. В общем, мне было известно, что это зять прокурора бывшего промышлял всем этим, используя своего сына пятилетнего. Я начал «копать». Потом все свалили на меня. Я не стал отпираться, жить не хотелось…
— Нет, Хава, ради сына стоило повоевать.
— Да не было уже Лешки моего…
— Как это?
— Когда меня арестовали, Лешка якобы заболел чем-то и помер. Грохнули его, чтоб показания на суде давать не начал правдивые.
— Слушай, Хава, я спросить забыл, а жена-то где?
— Съели они ее. Поэтому я и сам «копать» начал, поэтому и втюхался во все это… Мне б теперь зятя того прокурорского найти, вдруг жив еще. Может, на Играх найду его, народу много будет, — Хава задумчиво уставился в темный угол бара.
Герман поднял стакан.
— Не чокаясь, — сказал он.
— Не чокаясь, — повторил Хава и выпил. — Ладно, хватит о грустном. Да и пить хватит. Нужно всегда соблюдать здравие мысли. Как говаривал старина Кинг, трезвость имеет немало отрицательных сторон, но она помогает человеку помнить о добрых деяниях других…
— Боятся — значит уважают, — хмыкнул Хава, — я же маньяк!
— А ты правда маньяк? — спросил Герман, усаживаясь за ближайший ко входу столик.
— Да. Щас расскажу.
Они заказали три по сто и сушеных голубиных крылышков.
— Кто не работает, тот не ест, — снова подмигнул Герману Хава. — Кто сказал?
Герман напряг отсутствующую память.
— Кочегар!
— Нет.
— Ленин?
— Нет. Последняя попытка.
— Летов?
— Вообще-то, апостол Павел, — Хава язвительно прищурился. — А маньяком я стал в двадцатом году. Давление тогда уже вовсю буйствовало, жрать было нечего, но закон и кой-какой порядок еще сохранялись. Большая бойня, или конец света наступил немного позже. Тогда мы с сынишкой провернули одно дельце. Пятилетнего Лешку я выпускал вечером на улицу, он, заплаканный и испуганный, ждал какую-нибудь задержавшуюся на работе женщину, которая проходя мимо него по проспекту Революции, ну никак не могла не проводить это красивое светловолосое чудо домой. Редкие свидетели замечали в ночи женщину, шедшую куда-то с заблудившимся мальчиком. Дома их встречал бесконечно благодарный отец, который тоже не вызывал никаких негативных эмоций. Женщине предлагали чай и обещали подвезти домой. Конечно, никто не отказывался…
— Я не понял, — Герман чокнулся рюмкой с Хавой, — сын-то сейчас жив?
Они залпом выпили сотку.
— Да сейчас дойдем. Так вот, пока Лешка «химичил» на кухне, я насиловал этих женщин и убивал. Потом мы вместе разделывали труп, некоторые части тела консервировали, некоторые готовили сразу. То, что оставалось от этих сердобольных баб, мы грузили в мой старенький«Жигуль» и отправляли в Девицу, на кладбище домашних животных. По дороге ни разу ни один гаишник не осматривал багажник, ведь мы спешили к теще в деревню, а у мальчика сильно болел зуб… В«Твое», да и в других газетах писали потом, что следователь упал в обморок, когда мой Лешка, глядя на банки с консервами, стал перечислять имена женщин: «Это тетя Лена, это тетя Мария, а это Зинаида Аркадьевна»… Он всегда спрашивал у них имена, когда они подходили к нему на темной улице. Так мы съели больше двадцати женщин. На показательном процессе меня называли Чикатило Сорок Первым (это все «раскрытые» советско-российские серийные убийцы, ну, по счету), мне дали пожизненный срок и отправили в Перелешино, потом вернули в Воронежскую тюрьму, дознание собирались проводить. Здесь я и познакомился с Забавой, мы подружились и вскоре вместе бежали. Сначала с северянами тусовались, потом к Ликерке пристали.
— И как же вас приняли здесь? — удивился Герман.
Хава заказал еще два по сто и продолжил:
— К счастью, выжил один из свидетелей того процесса, он здесь склады сторожил, бывший водила. Он и рассказал все Совету старейшин, ему поверили.
— Поверили во что?
— О! Сейчас будет самое интересное, приготовься, Лучник!
— Будем здоровы, — Герман еще раз чокнулся с Хавой. Они выпили.
— Я никого не убивал! — Хава вперился заблестевшими глазами в глаза Германа, тот удивленно икнул. — Ни в Москве, ни в Питере делать тогда было нечего, мы с Лешкой переехали в Воронеж, сняли квартиру на Кольцовской, у Галереи Чижова, я устроился грузчиком — на хорошие деньги. В общем, мне было известно, что это зять прокурора бывшего промышлял всем этим, используя своего сына пятилетнего. Я начал «копать». Потом все свалили на меня. Я не стал отпираться, жить не хотелось…
— Нет, Хава, ради сына стоило повоевать.
— Да не было уже Лешки моего…
— Как это?
— Когда меня арестовали, Лешка якобы заболел чем-то и помер. Грохнули его, чтоб показания на суде давать не начал правдивые.
— Слушай, Хава, я спросить забыл, а жена-то где?
— Съели они ее. Поэтому я и сам «копать» начал, поэтому и втюхался во все это… Мне б теперь зятя того прокурорского найти, вдруг жив еще. Может, на Играх найду его, народу много будет, — Хава задумчиво уставился в темный угол бара.
Герман поднял стакан.
— Не чокаясь, — сказал он.
— Не чокаясь, — повторил Хава и выпил. — Ладно, хватит о грустном. Да и пить хватит. Нужно всегда соблюдать здравие мысли. Как говаривал старина Кинг, трезвость имеет немало отрицательных сторон, но она помогает человеку помнить о добрых деяниях других…
