Фандом: Гарри Поттер. Мне, на мое место, ты укажи жестом…
Добавить в моё избранное
4 мин, 15 сек 4650
«Моя дорогая Астория»… — так начиналось каждое его письмо в тот первый год без войны. И когда я читала эти три слова, то все мое существо замирало. Я — его. Почти насовсем.
Пергаменты были исписаны аккуратным мелким почерком, и то на одной, то на другой странице, между новостей и длинных описаний балов и приемов, я находила подтверждение своим мыслям. «Супруга», «наш дом», «жду встречи», «будущее»… «Сын».
Он уже выбрал для наследника имя, соответствующее семейным традициям. Не спросил меня, конечно, но мне было так все равно. Потому что «сын», потому что «наш». Я гладила еще не заметный живот и повторяла про себя «наш сын», закрывала глаза и видела его почерк и маленький хвостик у буквы «н».
Он писал мне каждый день. Пришлось купить еще одну сову, потому что моя бедная Снежинка уже отказывалась летать так часто от Малфой Менора до Хогвартса и обратно, и об этом он тоже сообщил мне с какой-то немыслимой нежностью. И оставил Снежинку у себя отдыхать на неделю.
Я могла разглядеть эту нежность. В интонациях, проглядывающихся между строк, в вычурных завитках на буквах. Ведь никто, совсем никто не пишет сейчас с завитками. Но это так красиво…
Казалось, последние годы, бледнее от страха за семью, за себя, он забывал вдыхать. Жил на одном только выдохе. А теперь задышал и успокоился. Стал терпимее, стал внимательнее. Но все же остался самим собой. Моим Драконом. Может, только немного повзрослевшим.
Он никогда не писал о любви, ни разу не выписал чернилами этого слова. Да и лишним это было бы для нас. Поэтому я тоже никогда его не писала. Любила ли я его? Не знаю.
Родители всегда отчаянно его защищали. Отец гордился им и хотел сделать его лучше. Его мама, она очень хотела, чтобы он жил и, по возможности, был счастлив. Это ли любовь?
Мои родители тоже очень хотели, чтобы я жила, вышла замуж, родила ребенка или даже двух. Но два — это если муж будет настаивать, или если первой родится девочка. Потому что фигура. Еще они хотели, чтобы я получила приличное образование после школы, и это сильно отличало их от других родителей. Наверное, поэтому я думала, что они очень меня любили. Но любовь ли это?
Мне не хотелось его защищать, мне не хотелось делать его лучше и вообще как-то менять. Мне не хотелось гордиться им, сетовать за его образование, женить на себе во что бы то ни стало. Да и о счастье Драко я, признаться, не думала по ночам.
Мне хотелось держать его руку и разговаривать с ним. Мне хотелось сидеть на кресле-качалке, укрывшись пледом, и смотреть, как отблески пламени танцуют на его челке. Еще мне хотелось целовать, касаться побледневшей черной метки, которая была теперь скорее серой. Потому что в эти моменты он был моим, а я была его. Потому что мы были такими уязвимыми, почти детьми, и нас это совсем не беспокоило. Потому что для него этого никто никогда еще не хотел, и для меня тоже. Может быть, это любовь?
Однажды в феврале Драко не писал мне больше трех дней, и я начала волноваться. А потом Снежинка прилетела с таким пухлым конвертом, который я не могла и двумя ладонями обхватить.
Драко рассказывал о приеме в Министерстве, на котором встретил Поттера и Грейнджер. Мы редко касались темы героев войны раньше, поэтому я удивилась.
В этом письме почти не было былой нежности, не было привычных завитков. Он писал быстро, будто торопливо, и немного нервно. В ровных строках то там, то тут скакали буквы, а иногда и вовсе отсутствовали в окончаниях слов.
Он почти поминутно описал тот прием. И я никак не могла понять, зачем. Я читала про наряды и напитки, про гостей, пустые разговоры, танцующие пары, пока, наконец, не перешла к последнему абзацу. И там было это: «Я не знал, что Грейнджер несколько месяцев назад стала Поттер. Выглядит она просто ужасно, под стать мужу. Оба худые, как палки, вроде улыбаются, а жуть берет от таких улыбок. Как два инфернала под гримом. Да… без Уизли они какие-то никакие. Даже жалко их стало».
Я тогда вспомнила, что Рон Уизли погиб еще до битвы за Хогвартс, когда герои скитались по лесам. О нем долгое время писали газеты. Я не придавала его смерти большого значения, ведь мы были почти незнакомы. Многие умерли на той войне. И я была готова сказать им спасибо за возможность говорить о тех страшных годах в прошедшем времени. Но искренне скорбеть никогда не умела. В моей жизни было очень мало людей, смерть которых бы по-настоящему меня расстроила.
И от Драко слова о жалости тоже были для меня в новинку. Но все вдруг перестало иметь какое-либо значение, потому что после этого весьма подробного отчета, я прочла: «Моя дорогая Астория, если бы ты умерла, я тоже стал бы похож на инфернала, и тоже вводил в ужас одной своей улыбкой. Никогда не покидай меня».
И я утонула. Утонула в этих строках, потому что никакое признание в любви не смогло бы подарить мне ощущение неподдельного счастья.
Пергаменты были исписаны аккуратным мелким почерком, и то на одной, то на другой странице, между новостей и длинных описаний балов и приемов, я находила подтверждение своим мыслям. «Супруга», «наш дом», «жду встречи», «будущее»… «Сын».
Он уже выбрал для наследника имя, соответствующее семейным традициям. Не спросил меня, конечно, но мне было так все равно. Потому что «сын», потому что «наш». Я гладила еще не заметный живот и повторяла про себя «наш сын», закрывала глаза и видела его почерк и маленький хвостик у буквы «н».
Он писал мне каждый день. Пришлось купить еще одну сову, потому что моя бедная Снежинка уже отказывалась летать так часто от Малфой Менора до Хогвартса и обратно, и об этом он тоже сообщил мне с какой-то немыслимой нежностью. И оставил Снежинку у себя отдыхать на неделю.
Я могла разглядеть эту нежность. В интонациях, проглядывающихся между строк, в вычурных завитках на буквах. Ведь никто, совсем никто не пишет сейчас с завитками. Но это так красиво…
Казалось, последние годы, бледнее от страха за семью, за себя, он забывал вдыхать. Жил на одном только выдохе. А теперь задышал и успокоился. Стал терпимее, стал внимательнее. Но все же остался самим собой. Моим Драконом. Может, только немного повзрослевшим.
Он никогда не писал о любви, ни разу не выписал чернилами этого слова. Да и лишним это было бы для нас. Поэтому я тоже никогда его не писала. Любила ли я его? Не знаю.
Родители всегда отчаянно его защищали. Отец гордился им и хотел сделать его лучше. Его мама, она очень хотела, чтобы он жил и, по возможности, был счастлив. Это ли любовь?
Мои родители тоже очень хотели, чтобы я жила, вышла замуж, родила ребенка или даже двух. Но два — это если муж будет настаивать, или если первой родится девочка. Потому что фигура. Еще они хотели, чтобы я получила приличное образование после школы, и это сильно отличало их от других родителей. Наверное, поэтому я думала, что они очень меня любили. Но любовь ли это?
Мне не хотелось его защищать, мне не хотелось делать его лучше и вообще как-то менять. Мне не хотелось гордиться им, сетовать за его образование, женить на себе во что бы то ни стало. Да и о счастье Драко я, признаться, не думала по ночам.
Мне хотелось держать его руку и разговаривать с ним. Мне хотелось сидеть на кресле-качалке, укрывшись пледом, и смотреть, как отблески пламени танцуют на его челке. Еще мне хотелось целовать, касаться побледневшей черной метки, которая была теперь скорее серой. Потому что в эти моменты он был моим, а я была его. Потому что мы были такими уязвимыми, почти детьми, и нас это совсем не беспокоило. Потому что для него этого никто никогда еще не хотел, и для меня тоже. Может быть, это любовь?
Однажды в феврале Драко не писал мне больше трех дней, и я начала волноваться. А потом Снежинка прилетела с таким пухлым конвертом, который я не могла и двумя ладонями обхватить.
Драко рассказывал о приеме в Министерстве, на котором встретил Поттера и Грейнджер. Мы редко касались темы героев войны раньше, поэтому я удивилась.
В этом письме почти не было былой нежности, не было привычных завитков. Он писал быстро, будто торопливо, и немного нервно. В ровных строках то там, то тут скакали буквы, а иногда и вовсе отсутствовали в окончаниях слов.
Он почти поминутно описал тот прием. И я никак не могла понять, зачем. Я читала про наряды и напитки, про гостей, пустые разговоры, танцующие пары, пока, наконец, не перешла к последнему абзацу. И там было это: «Я не знал, что Грейнджер несколько месяцев назад стала Поттер. Выглядит она просто ужасно, под стать мужу. Оба худые, как палки, вроде улыбаются, а жуть берет от таких улыбок. Как два инфернала под гримом. Да… без Уизли они какие-то никакие. Даже жалко их стало».
Я тогда вспомнила, что Рон Уизли погиб еще до битвы за Хогвартс, когда герои скитались по лесам. О нем долгое время писали газеты. Я не придавала его смерти большого значения, ведь мы были почти незнакомы. Многие умерли на той войне. И я была готова сказать им спасибо за возможность говорить о тех страшных годах в прошедшем времени. Но искренне скорбеть никогда не умела. В моей жизни было очень мало людей, смерть которых бы по-настоящему меня расстроила.
И от Драко слова о жалости тоже были для меня в новинку. Но все вдруг перестало иметь какое-либо значение, потому что после этого весьма подробного отчета, я прочла: «Моя дорогая Астория, если бы ты умерла, я тоже стал бы похож на инфернала, и тоже вводил в ужас одной своей улыбкой. Никогда не покидай меня».
И я утонула. Утонула в этих строках, потому что никакое признание в любви не смогло бы подарить мне ощущение неподдельного счастья.
Страница 1 из 2
