Сэйдзи

Во вторник после противного писка раздался голос Тойи-сэнсэя: учитель сдержанно поздравлял его с победой во второй титульной партии, сообщая, что не дозвонился на мобильный, и желал успеха в лиге Мэйдзин. Видимо, пожелание не дошло до ками-сама, ибо теперь все будет решаться для Огаты в партии с Акирой. Иронично. Он криво усмехнулся и закрыл глаза, думать не хотелось. Пустая запись шелестела в ночи падающими листьями, пока щелчок не возвестил переход к следующему дню.

Только одно сообщение было датировано понедельником. Самое первое. Тихий, очень родной голос позвал его по имени.

«Сэйдзи, сынок, здравствуй. Я давно тебе не звонила, прости, как-то все руки не доходили. Да и новостей особых у меня нет — все по-прежнему. Сегодня годовщина, уже десять лет прошло. Я понимаю, с твоим плотным графиком ты мог и забыть, так что я звоню напомнить. И еще, Сэйдзи, я разобрала, наконец, его кабинет. Тут есть кое-что для тебя, старый походный набор для го, он, конечно, уже совсем разваливается, но думаю, отец хотел, чтобы именно ты его забрал. Если будешь проездом в Киото… загляни. Люблю тебя, сын».

Он прослушал сообщение трижды, нетерпеливо ожидая перемотки на начало, прежде чем понял, что именно мать говорит. Первые два раза он просто вслушивался в ее голос, чуть глуховатый из-за телефона, но все такой же самый родной; вспоминал теплые глаза, вечно пахнувшие лекарствами руки и всегда ясную улыбку. Сообщение прерывалось долгими паузами, словно мать подбирала слова, но голос не дрожал и слез в нем не слышалось. Всегда сильная мама. Сэйдзи по привычке кривовато улыбнулся — он и не помнил уже, когда улыбался нормально, — сел на кровати и поставил запись на повтор еще раз, прислушиваясь к тихому голосу матери. Горло сдавило спазмом.

Это все Ашивара, чертов придурок, из-за его слов с ним творится непонятно что — сентиментальщина и ностальгия! — он с самых похорон не вспоминал, не разрешал себе вспоминать. Потому что знал, что если вспомнит отца, то вспомнит и себя прежнего — слабого, мечтательного неудачника. Но эта неделя… все события, встречи, разговоры… как будто сама вселенная категорически намекала на что-то. И память, словно накопившая силы волна, обрушилась на него, сметая все преграды в сознании на своем пути.

Первым, что сразу же всплывало на этой волне, был отцовский кабинет, который всегда, сколько Огата себя помнил, вызывал у него восторженный трепет, как первое посещение храма. Широкое окно с удобным подоконником и вечно заваленный рукописями стол, так что отцу постоянно приходилось что-то убирать и передвигать, чтобы найти место для письма. На стенах ютились сравнительные таблицы каны разных периодов, диаграммы эволюции японского письма, от строгого до скорописи; отличия адаптированных заимствованных китайских кандзи от использующихся в Китае сегодня. Маленький Сэйдзи частенько пил свое обязательное вечернее молоко в глубоком пахнущем пылью и бумагой кресле рядом с книжными полками и там же засыпал — мать дежурила по ночам в клинике, и присматривать за ним приходилось отцу.

За креслом вырастал до потолка высоченный стеллаж, заставленный книгами всех мастей и размеров. Здесь были десятки переизданий «Ста песен ста поэтов», с иллюстрациями, на английском языке, с подстрочным текстом каной и транскрипцией, три издания «Гэндзи-моногатари», в том числе одно с комментариями отца; толстенная современная «История японской литературы. Периоды Нара, Хэйан и Камакура» и старейшие«Нихон сёки»; учебники по каллиграфии и истории письменности; свитки рисовой бумаги с попытками отца воспроизвести средневековый стиль начертания; учебники по китайскому и корейскому; иллюстрированная история самураев и периода сёгуната; его любимые «Записки у изголовья» госпожи Сэй Сёнагон и рядом с почти тысячелетней историей придворной дамы — «Похвала тени» Танидзаки, свежеизданный«Конец света» Мураками и пестрые томики современной манги.

Второй стеллаж занимали тысячи брошюр с заданиями для студентов, методических пособий и словарей всевозможных восточных языков; сборники с публикациями исследований отца, пахнущие типографией в тоненьких серо-стальных обложках с ветвистым деревом в плену кольца, стояли на отдельной полке; подшивки университетского журнала и «Еженедельника го», рассортированные по месяцам, оккупировали все нижние полки. И в самом низу, в закрытом дверками шкафу хранилась главная святыня — темно-золотистый гобан, настолько тяжелый, что Сэйдзи смог самостоятельно сдвинуть его только лет в десять, и то оставив основательные царапины на полу. К гобану прилагался дорогущий набор камней из хамагури и базальта: эту редкую красоту отец получил в подарок от преподавателей филологического факультета Киотского университета на пятнадцатую годовщину своей работы на кафедре японского языка и литературы, когда педсостав прознал о его особом интересе к культуре Хэйана и го в частности.