Фандом: Гарри Поттер. Продолжение фика «Границы дозволенного». Грейвз всерьёз задумывается о том, насколько Криденс осознаёт происходящее между ними — и ответ ему почему-то не нравится.
Добавить в моё избранное
181 мин, 48 сек 11917
В книгах об этом не пишут, но у него был очень скверный характер. Магические способности открылись у него очень поздно. До тридцати лет он жил среди не-магов и был простым лесорубом.
Грейвз замолчал, вспомнив портрет старика в галерее — первый в ряду. Гондульфус сидел верхом на гризли, плотно обхватив ногами чёрные косматые бока, и курил трубку. Медведь мотал головой, взрыкивал, и тогда Гондульфус похлопывал его по морде: «Тихо, пирожочек, сиди смирно.» Гондульфусу на портрете было лет шестьдесят. Простоватое лицо с весёлыми синими глазами покрывали морщины и шрамы. Он был седобородым, завязывал длинные чёрные волосы в хвост, одет был очень грубо, если не сказать — бедно. Он постоянно сквернословил по любому поводу, так что большую часть своего лексикона, не принятого в приличном обществе, Персиваль подцепил у него ещё в детстве.
— Ты почему не спишь, мелкота? — грозно спрашивал он, если Персиваль шатался по дому ночью, не зная, чем себя занять в отсутствие родителей.
— Поговори мне ещё, пиздюк! Уши бы тебе выкрутить! — летело в спину Френсису Александру, если тот неосторожно начинал спор с портретом и не успевал ретироваться до того, как Гондульфус переходил на повышенный тон — а тот обычно переходил на него внезапно, без предупреждения.
— Как дела, цыпочка? Покатаемся? — ухмыляясь и подмигивая, спрашивал он у какой-нибудь гостьи, которая, забыв предупреждения, срезала путь по галерее с одного этажа дома на другой.
По ночам Гондульфус дремал, привалившись к боку своего медведя, попыхивая трубкой даже во сне, и бормоча про злоебучих тварей, которым он однажды покажет. Этот бы точно не хлопнулся в обморок, если бы Грейвз привёл в дом Криденса. Этот бы отпустил грязную шуточку и кинул бы в спину пару советов. Персиваль усмехнулся.
— Гондульфус вызвался добровольцем и прошёл обучение, став аврором, — сказал он. — Первым в нашем роду. В то время было много работы для таких, как он. Охотники за головами выслеживали волшебников и ведьм, их казнили или продавали в рабство. Гондульфус дрался за них. Он говорил, что сражаться с чудовищами для него слишком легко, поэтому он выбрал сражаться с людьми…
Грейвз помолчал, потом добавил:
— Аврора — это утренняя заря. Эти двенадцать человек назвали себя аврорами, чтобы разгонять мрак и зло перед наступлением дня. Большинство из них не прожили достаточно долго, чтобы увидеть, как восходит солнце. Авроры вообще… редко доживают до старости, — негромко сказал он. — Их задача не в том, чтобы прожить долгую жизнь. А в том, чтобы её прожили другие.
Криденс смотрел на него широко раскрытыми глазами и не двигался. Даже Ньют перестал бормотать и затих.
— Впоследствии наш опыт переняли другие страны, — сказал Грейвз. — Трудно представить, что раньше никому в голову не приходило, что магический мир нуждается в защите. Что кто-то вообще должен поддерживать порядок, ловить преступников, убивать чудовищ, в конце концов. Первые британские авроры учились здесь, в Америке, в середине восемнадцатого века…
— Здесь — Британия, — тихо поправил Ньют.
Грейвз тяжело вздохнул.
— Да… Спасибо, Ньютон. Возвращаясь к Гондульфусу Грейвзу… Некоторые волшебники помогали не-магам ловить своих же собратьев, — продолжил он, прогоняя тяжёлые мысли. — Таких Гондульфус ненавидел особенно яростно. Говорят, кто-то из них проклял его род до седьмого колена. Я — восьмое поколение, — он улыбнулся Криденсу. — Как видишь, проклятие либо не сработало, либо развеялось за двести лет.
Этой ночью он не торопился заснуть. Лежал на правом боку спиной к двери, лицом к окну, слушал и ждал. Иногда проваливался в неглубокий сон, но просыпался от каждого шороха. Криденс пробрался в спальню после полуночи. Осторожно прикрыл за собой дверь, стараясь не щёлкнуть замком, подождал. Грейвз не повернулся. Криденс бесшумно подошёл к кровати, лёг поверх покрывала, еле слышно вздохнул. Спустя несколько минут Грейвз почувствовал руку на волосах.
Какой же он всё-таки наглец, — подумал Грейвз, не открывая глаз и сдерживая улыбку.
Через несколько дней прилетела сова от Малфоя. Тот с вежливостью, за которой пряталось беспокойство, интересовался, всё ли в порядке, и выражал надежду, что Грейвз не появлялся на встречах не потому, что с ним что-то случилось, а потому, что его отвлекли дела. Спрашивал, может ли он быть чем-то полезен, и предлагал без стеснения располагать его дружбой. В конце письма была приписка о том, что Эйвери также ждёт его возвращения.
Эйвери!
Грейвз совершенно забыл о том, что так и не пришёл на встречу, а после всех событий даже не извинился перед ним и не объяснил причину своего исчезновения. Это было крайне невежливо и очень некрасиво по отношению к человеку, который заслуживал исключительно уважения. Грейвз продиктовал зачарованному совиному перу извинения и предложил встретиться завтра вечером, чтобы объясниться лично.
Грейвз замолчал, вспомнив портрет старика в галерее — первый в ряду. Гондульфус сидел верхом на гризли, плотно обхватив ногами чёрные косматые бока, и курил трубку. Медведь мотал головой, взрыкивал, и тогда Гондульфус похлопывал его по морде: «Тихо, пирожочек, сиди смирно.» Гондульфусу на портрете было лет шестьдесят. Простоватое лицо с весёлыми синими глазами покрывали морщины и шрамы. Он был седобородым, завязывал длинные чёрные волосы в хвост, одет был очень грубо, если не сказать — бедно. Он постоянно сквернословил по любому поводу, так что большую часть своего лексикона, не принятого в приличном обществе, Персиваль подцепил у него ещё в детстве.
— Ты почему не спишь, мелкота? — грозно спрашивал он, если Персиваль шатался по дому ночью, не зная, чем себя занять в отсутствие родителей.
— Поговори мне ещё, пиздюк! Уши бы тебе выкрутить! — летело в спину Френсису Александру, если тот неосторожно начинал спор с портретом и не успевал ретироваться до того, как Гондульфус переходил на повышенный тон — а тот обычно переходил на него внезапно, без предупреждения.
— Как дела, цыпочка? Покатаемся? — ухмыляясь и подмигивая, спрашивал он у какой-нибудь гостьи, которая, забыв предупреждения, срезала путь по галерее с одного этажа дома на другой.
По ночам Гондульфус дремал, привалившись к боку своего медведя, попыхивая трубкой даже во сне, и бормоча про злоебучих тварей, которым он однажды покажет. Этот бы точно не хлопнулся в обморок, если бы Грейвз привёл в дом Криденса. Этот бы отпустил грязную шуточку и кинул бы в спину пару советов. Персиваль усмехнулся.
— Гондульфус вызвался добровольцем и прошёл обучение, став аврором, — сказал он. — Первым в нашем роду. В то время было много работы для таких, как он. Охотники за головами выслеживали волшебников и ведьм, их казнили или продавали в рабство. Гондульфус дрался за них. Он говорил, что сражаться с чудовищами для него слишком легко, поэтому он выбрал сражаться с людьми…
Грейвз помолчал, потом добавил:
— Аврора — это утренняя заря. Эти двенадцать человек назвали себя аврорами, чтобы разгонять мрак и зло перед наступлением дня. Большинство из них не прожили достаточно долго, чтобы увидеть, как восходит солнце. Авроры вообще… редко доживают до старости, — негромко сказал он. — Их задача не в том, чтобы прожить долгую жизнь. А в том, чтобы её прожили другие.
Криденс смотрел на него широко раскрытыми глазами и не двигался. Даже Ньют перестал бормотать и затих.
— Впоследствии наш опыт переняли другие страны, — сказал Грейвз. — Трудно представить, что раньше никому в голову не приходило, что магический мир нуждается в защите. Что кто-то вообще должен поддерживать порядок, ловить преступников, убивать чудовищ, в конце концов. Первые британские авроры учились здесь, в Америке, в середине восемнадцатого века…
— Здесь — Британия, — тихо поправил Ньют.
Грейвз тяжело вздохнул.
— Да… Спасибо, Ньютон. Возвращаясь к Гондульфусу Грейвзу… Некоторые волшебники помогали не-магам ловить своих же собратьев, — продолжил он, прогоняя тяжёлые мысли. — Таких Гондульфус ненавидел особенно яростно. Говорят, кто-то из них проклял его род до седьмого колена. Я — восьмое поколение, — он улыбнулся Криденсу. — Как видишь, проклятие либо не сработало, либо развеялось за двести лет.
Этой ночью он не торопился заснуть. Лежал на правом боку спиной к двери, лицом к окну, слушал и ждал. Иногда проваливался в неглубокий сон, но просыпался от каждого шороха. Криденс пробрался в спальню после полуночи. Осторожно прикрыл за собой дверь, стараясь не щёлкнуть замком, подождал. Грейвз не повернулся. Криденс бесшумно подошёл к кровати, лёг поверх покрывала, еле слышно вздохнул. Спустя несколько минут Грейвз почувствовал руку на волосах.
Какой же он всё-таки наглец, — подумал Грейвз, не открывая глаз и сдерживая улыбку.
Через несколько дней прилетела сова от Малфоя. Тот с вежливостью, за которой пряталось беспокойство, интересовался, всё ли в порядке, и выражал надежду, что Грейвз не появлялся на встречах не потому, что с ним что-то случилось, а потому, что его отвлекли дела. Спрашивал, может ли он быть чем-то полезен, и предлагал без стеснения располагать его дружбой. В конце письма была приписка о том, что Эйвери также ждёт его возвращения.
Эйвери!
Грейвз совершенно забыл о том, что так и не пришёл на встречу, а после всех событий даже не извинился перед ним и не объяснил причину своего исчезновения. Это было крайне невежливо и очень некрасиво по отношению к человеку, который заслуживал исключительно уважения. Грейвз продиктовал зачарованному совиному перу извинения и предложил встретиться завтра вечером, чтобы объясниться лично.
Страница 40 из 51
