Фандом: Сотня. Кольцо до их прибытия только казалось необитаемым.
Добавить в моё избранное
62 мин, 8 сек 17061
Рейвен ее отпустила раньше? Наверное…
Последние минут двадцать на мониторе все шло так ровно и гладко, что странный участок отчета он чуть не пропустил, увлекшись. Спохватился только спустя с полминуты, и пришлось прокручивать записи назад.
Вот оно. Это совершенно лишняя строка. И еще. Они никак не влияют на результаты отчета, никак не действуют на программу генератора… тогда зачем они тут? И еще… да их тут много. Как будто параллельно с программой контроля запустилось еще что-то, что никак не влияло на работу основной системы, но при этом считывало информацию… как вирус. Только вот откуда он тут? И как Рейвен это отклонение не заметила?
Монти перевел взгляд на часы. Рейвен с час как ушла. Наверняка заснула уже. Стоит ли ее будить? Он и сам в состоянии разобраться с этим непонятным кодом. Сперва же надо понять, что тот делает. А потом уже и Рейвен проснется. На свежую голову и разберется, если Монти раньше сам не справится. А он справится…
Неяркое освещение, тишина и монотонность ползущих по монитору строк навевали посторонние мысли. Ну как — посторонние. Последнее время они занимали его голову почти постоянно, отключаясь на время авралов или когда они были с Хари, там было вообще не до мыслей. В остальное же время так или иначе он постоянно возвращался к одному и тому же.
Когда Монти думал об Эмори, перед глазами вставал почему-то бескрайний песок от горизонта до горизонта, невысокие холмики. Он знал, что барханы выглядят немного не так, но видел их именно такими — словно вздувшиеся волны песка, застывшие от ветра до ветра, тот их пересыпает с места на место, но когда ветра нет, все вокруг неподвижно.
Монти никогда не был в пустыне, но видел фильмы и слушал, как о бескрайних песках и палящем солнце рассказывал Джон. Именно эта картина ассоциировалась у него с Эмори — пустынной кошкой, как ее называла Рейвен. Сперва в ее исполнении это звучало пренебрежительно-снисходительно, но постепенно приобретало все больше уважения. Однажды Монти услышал, как Эмори так назвал сам Джон — приобняв ее за плечи, тихо, но различимо: «Кошка ты моя пустынная». Это окончательно примирило Монти с прозвищем для девушки, которая давно осторожно — словно и правда кошка на мягких лапках, — прокралась в его сердце, заняв место рядом с Хари.
Харпер знала. Догадывалась с самого начала, она же все видела, понимала и чувствовала его, как себя. А после того, как они с Эмори переполошили всех, просто исчезнув в неизвестном направлении — это на Кольце-то! — пришла к нему, обняла, поцеловала, попросила прощения за то, что заставила его волноваться… А потом объяснила, что была с Эмори, что у той и правда идеальные губы — о, Монти помнил тот приступ ревности, который вызвали его неосторожные слова месяца три назад! — и с ней приятно целоваться. И добавила: «Мне кажется, она будет не против попробовать поцеловать и тебя». Монти озадачился настолько, что тупо спросил, вместо «что ты, мне никто, кроме тебя, не нужен!»:
— А ты? Ты разве не против?
На что Харпер загадочно улыбнулась и покачала головой:
— Нет. Мы тут все равно все вместе, какая разница, насколько.
Ему тогда вполне хватило этих ее слов. Теперь думать о песке и солнце перестало быть маняще запретным, и улыбаться Эмори за столом в столовой можно было свободно. А на большее Монти не претендовал, потому что, кроме Хари, были еще Джон с Беллами, и они могли не оценить третьего лишнего рядом со своей девушкой.
Их отношения Монти сперва шокировали. Он ни слова не сказал, не в его правилах было встревать в личную жизнь людей, пока они сами справлялись с последствиями своих поступков, но принять этот непонятный союз на троих смог не сразу. Когда они искали Эмори с Харпер, он волновался больше, чем злился на Джона, допустившего, чтобы Эмори настолько расстроилась, а потом вернулась Харпер и огорошила его своими словами-разрешением. Некоторое время он пытался все это соотнести в голове между собой — Джон и Беллами, Эмори и Хари, Эмори и Беллами, Хари, Эмори и он сам, — размышлял на тему порядочности и нормальности, а потом плюнул. Потому что он-то знал, что Эмори ему нравится, и его тянет к ней, ему приятно слышать ее голос, смех, еще более приятно, когда она смотрит и слушает, как он поет под гитару, особенно нравятся ее смешливые глаза и губы, да, и что несколько раз во сне он занимался с ней любовью, а потом просыпался со стояком и диким чувством вины… Но главное — он знал, что его чувства к Эмори никаким образом не мешают его чувствам к Хари. И теперь, когда та не просто разрешила, но и дала понять, что у нее самой с Эмори зашло дальше дружбы, все оказалось совсем простым и правильным. Только вот почему-то дальше размышлений и снов дело не шло. Монти ловил на себе заинтересованные взгляды Эмори, был уверен, что Харпер с ней тоже говорила, и теперь они обе просто ждут, что он сделает… и на этом все заканчивалось. Он утешал себя тем, что у них впереди еще несколько лет, и когда-нибудь он решится.
Последние минут двадцать на мониторе все шло так ровно и гладко, что странный участок отчета он чуть не пропустил, увлекшись. Спохватился только спустя с полминуты, и пришлось прокручивать записи назад.
Вот оно. Это совершенно лишняя строка. И еще. Они никак не влияют на результаты отчета, никак не действуют на программу генератора… тогда зачем они тут? И еще… да их тут много. Как будто параллельно с программой контроля запустилось еще что-то, что никак не влияло на работу основной системы, но при этом считывало информацию… как вирус. Только вот откуда он тут? И как Рейвен это отклонение не заметила?
Монти перевел взгляд на часы. Рейвен с час как ушла. Наверняка заснула уже. Стоит ли ее будить? Он и сам в состоянии разобраться с этим непонятным кодом. Сперва же надо понять, что тот делает. А потом уже и Рейвен проснется. На свежую голову и разберется, если Монти раньше сам не справится. А он справится…
Неяркое освещение, тишина и монотонность ползущих по монитору строк навевали посторонние мысли. Ну как — посторонние. Последнее время они занимали его голову почти постоянно, отключаясь на время авралов или когда они были с Хари, там было вообще не до мыслей. В остальное же время так или иначе он постоянно возвращался к одному и тому же.
Когда Монти думал об Эмори, перед глазами вставал почему-то бескрайний песок от горизонта до горизонта, невысокие холмики. Он знал, что барханы выглядят немного не так, но видел их именно такими — словно вздувшиеся волны песка, застывшие от ветра до ветра, тот их пересыпает с места на место, но когда ветра нет, все вокруг неподвижно.
Монти никогда не был в пустыне, но видел фильмы и слушал, как о бескрайних песках и палящем солнце рассказывал Джон. Именно эта картина ассоциировалась у него с Эмори — пустынной кошкой, как ее называла Рейвен. Сперва в ее исполнении это звучало пренебрежительно-снисходительно, но постепенно приобретало все больше уважения. Однажды Монти услышал, как Эмори так назвал сам Джон — приобняв ее за плечи, тихо, но различимо: «Кошка ты моя пустынная». Это окончательно примирило Монти с прозвищем для девушки, которая давно осторожно — словно и правда кошка на мягких лапках, — прокралась в его сердце, заняв место рядом с Хари.
Харпер знала. Догадывалась с самого начала, она же все видела, понимала и чувствовала его, как себя. А после того, как они с Эмори переполошили всех, просто исчезнув в неизвестном направлении — это на Кольце-то! — пришла к нему, обняла, поцеловала, попросила прощения за то, что заставила его волноваться… А потом объяснила, что была с Эмори, что у той и правда идеальные губы — о, Монти помнил тот приступ ревности, который вызвали его неосторожные слова месяца три назад! — и с ней приятно целоваться. И добавила: «Мне кажется, она будет не против попробовать поцеловать и тебя». Монти озадачился настолько, что тупо спросил, вместо «что ты, мне никто, кроме тебя, не нужен!»:
— А ты? Ты разве не против?
На что Харпер загадочно улыбнулась и покачала головой:
— Нет. Мы тут все равно все вместе, какая разница, насколько.
Ему тогда вполне хватило этих ее слов. Теперь думать о песке и солнце перестало быть маняще запретным, и улыбаться Эмори за столом в столовой можно было свободно. А на большее Монти не претендовал, потому что, кроме Хари, были еще Джон с Беллами, и они могли не оценить третьего лишнего рядом со своей девушкой.
Их отношения Монти сперва шокировали. Он ни слова не сказал, не в его правилах было встревать в личную жизнь людей, пока они сами справлялись с последствиями своих поступков, но принять этот непонятный союз на троих смог не сразу. Когда они искали Эмори с Харпер, он волновался больше, чем злился на Джона, допустившего, чтобы Эмори настолько расстроилась, а потом вернулась Харпер и огорошила его своими словами-разрешением. Некоторое время он пытался все это соотнести в голове между собой — Джон и Беллами, Эмори и Хари, Эмори и Беллами, Хари, Эмори и он сам, — размышлял на тему порядочности и нормальности, а потом плюнул. Потому что он-то знал, что Эмори ему нравится, и его тянет к ней, ему приятно слышать ее голос, смех, еще более приятно, когда она смотрит и слушает, как он поет под гитару, особенно нравятся ее смешливые глаза и губы, да, и что несколько раз во сне он занимался с ней любовью, а потом просыпался со стояком и диким чувством вины… Но главное — он знал, что его чувства к Эмори никаким образом не мешают его чувствам к Хари. И теперь, когда та не просто разрешила, но и дала понять, что у нее самой с Эмори зашло дальше дружбы, все оказалось совсем простым и правильным. Только вот почему-то дальше размышлений и снов дело не шло. Монти ловил на себе заинтересованные взгляды Эмори, был уверен, что Харпер с ней тоже говорила, и теперь они обе просто ждут, что он сделает… и на этом все заканчивалось. Он утешал себя тем, что у них впереди еще несколько лет, и когда-нибудь он решится.
Страница 7 из 16
