Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7735
Он догадался, что не нужен ей: Скорпион поманила его с одной целью — подтвердить свою невиновность, и ей это удалось, но для него оказалось неожиданно больно. От внезапного стыда и разочарования он даже остыл.
Она все поняла. Поняла — и провела ногтями по его плечам:
— Ну уж нет, — прошипела она ему прямо в лицо, — не думай, что, оскорбившись, избавишься от меня. Хорошо, что ты мне веришь теперь, но это не главное. Слишком поздно бежать. Ты попался, шериф.
Гибель девичества, казалось, нимало ее не обеспокоила. В ней не чувствовалось ни страха, ни боли, ни колебаний. Не нужно было ни уговаривать ее, ни разжигать в ней первый робкий огонек страсти — ее пламя полыхало едва ли не жарче, чем его собственное.
Эльмира нетерпеливо толкнула его — раз, другой… Мерих в изумлении смотрел на нее — таких он еще не встречал. Юная телом, но зрелая разумом и хорошо, слишком хорошо знающая, чего хочет.
— Я с тобой, потому что так решила, — тихо сказа она, глядя на него с вызовом; ее поза и манеры были более чем красноречивы, и его плоть охотно отозвалась, — а решила, едва ты переступил мой порог. Я и прежде слышала о тебе, не только от бедного Бекима, и хотела с тобой познакомиться. Тебя ведь многие знают. Говорят, ты суров, непреклонен и правосудие для тебя превыше всего… Я понимала, что это правда и что ты до меня доберешься. Я ждала этого, думала прежде просто поглядеть на тебя, но когда ты начал раздевать меня, пытаясь напугать, я убедилась, что сделала верный выбор.
— О женщины, — Мерих тяжко вздохнул, — никогда мне вас не понять.
— А что тут понимать, — рассмеялась она и зашептала ему на ухо: — Таких, как ты, любят, Мерих. Сильных, властных, прямодушных. Мои сестры презирают своих хозяев, лживых и капризных, точно испорченные дети, бросающих тех, кто предан им… Ты не таков. У тебя было много любовниц?
— Нет, — ответил он коротко. Не солгал — он был брезглив и замкнут, в отличие от Шераги, пропадавшего порой на несколько дней, а потом взахлеб рассказывавшего ему о своих похождениях. Мерих морщился и ворчал, но Шерагу было не остановить. Его любвеобильность временами вызывала в Мерихе нечто вроде невольной зависти, хотя это никогда не омрачало их дружбы. Где ты теперь, Шерага…
Она заметила тень, пробежавшую по его лицу.
— Правду за правду, Мерих: ведь ты опасаешься меня до сих пор. Зная, что рискуешь, думая, что я совращала и убивала твоих друзей и могу поступить с тобою так же, ты остался. Почему?
Она придвинулась к нему вплотную и жадно вгляделась в его глаза, точно пыталась увидеть там нечто важное. Странная манера. Странная женщина…
— В детстве нам рассказывали сказку о смерти, которая обращается в белую деву, а потом ходит по миру, ловит души и пожирает их, — медленно проговорил он, ощущая, как их тела снова притягивает друг к другу, словно по волшебству. — Все боялись ее, а я нет. Я хотел встретить ее когда-нибудь. Я даже видел ее во сне однажды: тонкую, грустную, со светлой косой, перевязанной ленточкой… Быть может, ты и есть моя смерть, Скорпион? Если тебе нужна моя душа, забирай. Все равно у меня никого и ничего не осталось.
Она удивилась:
— И тебе не страшно говорить такое? И не жаль?
— Нет.
— Хочешь умереть, наслаждаясь? — снова усмехнулась Эльмира и прочертила ногтями дорожки на его груди.
Ей не нужна была душа. Ей даже не нужна была его жизнь, он понимал это. Ей нужно было тело — крепкое, отзывчивое, выносливое. Что ж, пусть хоть единожды в жизни получит то, чего хочет, получит просто так, не обманывая, не вымогая, не выпрашивая подачек…
Духота в комнате, адское дневное пекло снаружи. Запах пыли от нагретых подушек. Ни долгих нежностей, ни ласки — ничего, кроме яростного вожделения, между пустынными хищниками, терзающими друг друга на шерстяных коврах. Горячая кожа, острые ногти, впивающиеся в могучую спину. Сладострастный рык, тяжелое дыхание, тихий звон золота. Мягкая теснота, жаркая скользкая плоть, уступающая стремительному натиску. Ни любви, ни горя, ни осторожности, ни сожалений, только лютое желание, неистовое безумие, природная тяга диких зверей, еще издали учуявших друг друга по запаху…
Она нравилась ему. В ней не было того доверительного трепета, который заставлял его сердце сжиматься, снисходительно принимать слабость и стыдливость. Убеждать, жалеть, ублажать; воспламенять, приводить в движение неповоротливую, холодную, вязкую, точно болото, женственную тьму. А потом уходить, непременно вовремя, без задержек, любезно благодарить за доверие и удовольствие, от которого ему перепадала лишь малая толика, скрывать опустошение и усталость. Ему быстро прискучило все это, и он давно не стремился в чужие альковы, как несчастный Шерага. А Эльмира… В ней не было ни томления, ни тепла, ни терпения — она пылала отчаянно, она была чересчур горяча, чтобы греть, страшная и великолепная в своей мучительной жажде, которую утоляла-утоляла и все никак не могла утолить сполна.
Она все поняла. Поняла — и провела ногтями по его плечам:
— Ну уж нет, — прошипела она ему прямо в лицо, — не думай, что, оскорбившись, избавишься от меня. Хорошо, что ты мне веришь теперь, но это не главное. Слишком поздно бежать. Ты попался, шериф.
Гибель девичества, казалось, нимало ее не обеспокоила. В ней не чувствовалось ни страха, ни боли, ни колебаний. Не нужно было ни уговаривать ее, ни разжигать в ней первый робкий огонек страсти — ее пламя полыхало едва ли не жарче, чем его собственное.
Эльмира нетерпеливо толкнула его — раз, другой… Мерих в изумлении смотрел на нее — таких он еще не встречал. Юная телом, но зрелая разумом и хорошо, слишком хорошо знающая, чего хочет.
— Я с тобой, потому что так решила, — тихо сказа она, глядя на него с вызовом; ее поза и манеры были более чем красноречивы, и его плоть охотно отозвалась, — а решила, едва ты переступил мой порог. Я и прежде слышала о тебе, не только от бедного Бекима, и хотела с тобой познакомиться. Тебя ведь многие знают. Говорят, ты суров, непреклонен и правосудие для тебя превыше всего… Я понимала, что это правда и что ты до меня доберешься. Я ждала этого, думала прежде просто поглядеть на тебя, но когда ты начал раздевать меня, пытаясь напугать, я убедилась, что сделала верный выбор.
— О женщины, — Мерих тяжко вздохнул, — никогда мне вас не понять.
— А что тут понимать, — рассмеялась она и зашептала ему на ухо: — Таких, как ты, любят, Мерих. Сильных, властных, прямодушных. Мои сестры презирают своих хозяев, лживых и капризных, точно испорченные дети, бросающих тех, кто предан им… Ты не таков. У тебя было много любовниц?
— Нет, — ответил он коротко. Не солгал — он был брезглив и замкнут, в отличие от Шераги, пропадавшего порой на несколько дней, а потом взахлеб рассказывавшего ему о своих похождениях. Мерих морщился и ворчал, но Шерагу было не остановить. Его любвеобильность временами вызывала в Мерихе нечто вроде невольной зависти, хотя это никогда не омрачало их дружбы. Где ты теперь, Шерага…
Она заметила тень, пробежавшую по его лицу.
— Правду за правду, Мерих: ведь ты опасаешься меня до сих пор. Зная, что рискуешь, думая, что я совращала и убивала твоих друзей и могу поступить с тобою так же, ты остался. Почему?
Она придвинулась к нему вплотную и жадно вгляделась в его глаза, точно пыталась увидеть там нечто важное. Странная манера. Странная женщина…
— В детстве нам рассказывали сказку о смерти, которая обращается в белую деву, а потом ходит по миру, ловит души и пожирает их, — медленно проговорил он, ощущая, как их тела снова притягивает друг к другу, словно по волшебству. — Все боялись ее, а я нет. Я хотел встретить ее когда-нибудь. Я даже видел ее во сне однажды: тонкую, грустную, со светлой косой, перевязанной ленточкой… Быть может, ты и есть моя смерть, Скорпион? Если тебе нужна моя душа, забирай. Все равно у меня никого и ничего не осталось.
Она удивилась:
— И тебе не страшно говорить такое? И не жаль?
— Нет.
— Хочешь умереть, наслаждаясь? — снова усмехнулась Эльмира и прочертила ногтями дорожки на его груди.
Ей не нужна была душа. Ей даже не нужна была его жизнь, он понимал это. Ей нужно было тело — крепкое, отзывчивое, выносливое. Что ж, пусть хоть единожды в жизни получит то, чего хочет, получит просто так, не обманывая, не вымогая, не выпрашивая подачек…
Духота в комнате, адское дневное пекло снаружи. Запах пыли от нагретых подушек. Ни долгих нежностей, ни ласки — ничего, кроме яростного вожделения, между пустынными хищниками, терзающими друг друга на шерстяных коврах. Горячая кожа, острые ногти, впивающиеся в могучую спину. Сладострастный рык, тяжелое дыхание, тихий звон золота. Мягкая теснота, жаркая скользкая плоть, уступающая стремительному натиску. Ни любви, ни горя, ни осторожности, ни сожалений, только лютое желание, неистовое безумие, природная тяга диких зверей, еще издали учуявших друг друга по запаху…
Она нравилась ему. В ней не было того доверительного трепета, который заставлял его сердце сжиматься, снисходительно принимать слабость и стыдливость. Убеждать, жалеть, ублажать; воспламенять, приводить в движение неповоротливую, холодную, вязкую, точно болото, женственную тьму. А потом уходить, непременно вовремя, без задержек, любезно благодарить за доверие и удовольствие, от которого ему перепадала лишь малая толика, скрывать опустошение и усталость. Ему быстро прискучило все это, и он давно не стремился в чужие альковы, как несчастный Шерага. А Эльмира… В ней не было ни томления, ни тепла, ни терпения — она пылала отчаянно, она была чересчур горяча, чтобы греть, страшная и великолепная в своей мучительной жажде, которую утоляла-утоляла и все никак не могла утолить сполна.
Страница 11 из 73
