Испытание Скорби

Призрак пытливо устремила взгляд вдаль, словно желая что-то найти, увидеть на горизонте вечную истину, а до того, что происходило вокруг, ей не было ни малейшего дела — она даже не повернулась при появлении людей.

— Оставь живых в покое! — уже привычно начала разговор Сосуд Души.

— С чего бы? — с горечью спросила эльфийка, по-прежнему не оборачиваясь. — Разве они заслуживают лучшей участи, чем я?

— Потому что они — будущее, печальный дух! — Сосуд Души почувствовала, что начинает гневаться. Какие бы страдания ни выпали на долю этой Морхир, живые сестры, вынужденные теперь питать собой демонов, не виновны в них и не должны расплачиваться за чужие грехи.

— Что… — полупрезрительно бросила эльфийка, не отводя взгляда от горизонта. — Да что ты можешь знать?

— Я точно знаю, что твое место на Реке Душ, — продолжала Сосуд Души, нимало не обескураженная ее тоном. Она могла бы многое рассказать и о своих горестях — об осажденной родине, откуда вестей не получала с тех самых пор, как ушла просить помощи, об унижениях и скитаниях, о шепоте предка в голове — но считала, что глупо соревноваться в таких вещах.

— Человек учит меня порядку вещей? — вопрос был риторическим, но ответ Сосуд Души нашла тут же:

— Ты забыла о нем, призрак!

— Я? Нет… Я только хочу… — впервые эльфийка растерялась, не зная, что сказать, засомневавшись в своей правоте. — Ты не понимаешь, что это такое.

— Чего же я не понимаю? — подбодрила ее Сосуд Души.

— Как это тяжело! — она наконец заговорила откровенно, обнажая старые раны. — Грусть постоянно поднимается из болот, как туман! Десятилетиями она давит на нас, как свинцовое покрывало! Как может богиня леса наказывать нас так жестоко?

И, помедлив на мгновение, она открыла самую серьезную рану, кровоточащую до сих пор:

— Я всегда боролась с унынием! Почему я должна была умереть?

Катастрофа, что обрушилась на Дан Мору в час гнева Элен, конечно, оставила глубокий след в душе Элдис — как и в душе любой из тех, кому «повезло» выжить во время потопа. Но настоящий ужас начался потом — бесконечные годы, каждый из которых тянулся, словно целая эпоха, наполненные сражениями и бессильной тоской, иссушающей душу, разлитой в самом воздухе, которым дышали Морхир, заражаясь меланхолией, как смертные — болотной лихорадкой. Печаль неслышно подкрадывалась к ним, властно заключая в свои объятия, заставляя бессильно опускать руки, держащие оружие, нашептывая о давно утраченном и навевая горькие раздумья, порождавшие сплошные вопросы, на которые не было ответа; этот яд сгубил едва ли не больше Морхир, чем демонские когти.

Поначалу Элдис держалась храбро, ободряя других, более слабых, хотя плохо умела исцелять душевные раны — она была воительницей, а не друидой. Но годы шли, силы убывали, надежда на возвращение в Финон Мир становилась все более размытой, а скорбь — истязающей, как никогда, и она стала избегать остальных при очередном приливе — печаль в ее душе перемешивалась со злостью, Элдис больше не могла ни дать надежду кому-то, ни обрести ее сама, вняв мудрому слову. Что толку в словах, если мир жесток, и даже боги не в силах это изменить, и лишь множат жестокость? Почему за одну ошибку ее народ должен расплачиваться такой ценой?

Но сдаваться и умирать Элдис все еще не хотела — она должна была защищать себя и сестер, и нести бремя, возложенное на Морхир богиней, пусть тяжелое и несправедливое; а жизнь, даже превращенная в юдоль скорби, казалась ей лучше Реки Душ. Когда нападали демоны, все вопросы и терзания отступали, и оставался только жар битвы, где Элдис сохраняла прежнюю твердость — здесь было все понятно. Только это приносило утешение, и мало-помалу она стала презирать впадающих в уныние и беспрестанно оплакивающих свои потери сестер. Слезами горю не поможешь — лишь сила вооруженной руки и закаленный дух спасут Морхир, атакуемых отовсюду и отвергнутых всеми, а слабейшие гибнут первыми.

Так продолжалось день за днем, год за годом, пока во время последней битвы демон не нанес Элдис смертельную рану. Истекая кровью, она рухнула наземь, и в последние, еще осознаваемые, секунды ее жизни неудержимый гнев на несправедливость — мироздания ли, богини? — не дал беспокойной душе погрузиться в сон. Она осталась в Дан Море, отдалившись, как при жизни, ото всех, и продолжала терзаться болью и извечными вопросами, к которым прибавился новый — такой же безответный.

Почему стойкость и доблесть в бою не помогли ей выжить?

— Потому что смерти нет дела до твоей храбрости! — ответила Сосуд Души. Ее гнев остыл перед лицом этой безбрежной боли, осталась лишь жалость — но жалость, не унижающая достоинство воительницы, не допускающая лжи из милосердия и слащавых слов. — Храбрость не сделает твою кожу стальной. Ни один бог не обещал тебе вечной жизни.

— Это правда, — сумрачная аура, окружавшая призрака, чуть поблекла; впрочем, поручиться Сосуд Души не смогла бы — темнота мешала рассмотреть точно.