Фандом: Fullmetal Alchemist. AU. Первая мировая война. Кимбли — лётчик-истребитель.
Добавить в моё избранное
1 мин, 48 сек 888
Пусть небо хранит имена,
Наш путь — это наша война.
В усталых глазах отражается вера,
В усталых глазах отражается вера -
Вера в счастливый конец,
Вера в счастливый конец.
(«Алхимия»)
Зольф Джей Кимбли, лётчик, закалённый ветрами, безжалостный и бескомпромиссный, не случайно получивший свою кличку «кровавый Зольф», точно знает, что Бога не существует: Создатель всего сущего не допустил бы того хаоса, который расстилается под распахнутыми крылами его верного сизого истребителя.
Его нет ни здесь, ни наверху, уж он-то видел это, когда пролетал над облаками, когда всё разделялось на невидимые, подчиняющиеся неизвестным законам ломкие пределы.
— Может, он здесь? — полушутя спрашивает чумазый Хойра, молодой механик, и, протянув руку, тычет грязным пальцем в пряжки схлестнувшегося на груди лётчика заношенного ремня, стянувшего плотную куртку, но его глаза при этом серьёзны. Прозрачны, как то небо, в которое лётчик давно, безнадёжно, до безмолвного крика неистово влюблён.
Зольфу смешно.
Когда его подхватывают длинные незримые потоки, вся шелуха былых катастроф рассыпается, и вокруг остаётся только небо. Чистое, звонкое, как первая роса, осевшая на некошеной траве, сбитая его сапогами, когда он выбирается на посадочное поле — послушать тишину пробуждающегося дня, проверить своего крылатого друга, поговорить, сообщить радостную весть: сегодня они вновь летят.
Заря разливается алым светом над изломанной линией горизонта. Самое лучшее, ещё толком не проснувшееся, умытое утренним туманом время.
Солдаты крестятся перед боем и тихо просят друг у друга благословения. Командир прикладывает к обветренным губам материнский крест, спрятанный под потемневшим мундиром.
Лётчик привык к этому, как привык к разорванным взрывами крыльям чужих птиц — знакам избитой, расколотой на части надежды, к огню и дыму, к бьющемуся в груди экстатическому крику, к вечному запаху пороха и масляной смазки, навсегда въевшемуся в кожу, волосы, одежду. Всё это и есть тот самый равноценный обмен, плата за право ощутить неизбывную эйфорию свободы. Один на один с миром, с небом, с новым днём, бросая вызов своей ненайденной, чужой войне.
Но всё-таки перед каждым боевым вылетом Кимбли, сдвинув на перевязанный платком лоб тяжёлые и неуклюжие очки-консервы и подтянув страховочный ремень, тайком целует исцарапанную пулями и ветром серебристую обшивку, беззвучно просит права на ещё один миг агонии в безграничном пределе, обмахивает неловким крестом клеймо государственного герба — примостившегося на фюзеляже дракона с жадно разинутой пастью.
Просто так.
На удачу.
Наш путь — это наша война.
В усталых глазах отражается вера,
В усталых глазах отражается вера -
Вера в счастливый конец,
Вера в счастливый конец.
(«Алхимия»)
Зольф Джей Кимбли, лётчик, закалённый ветрами, безжалостный и бескомпромиссный, не случайно получивший свою кличку «кровавый Зольф», точно знает, что Бога не существует: Создатель всего сущего не допустил бы того хаоса, который расстилается под распахнутыми крылами его верного сизого истребителя.
Его нет ни здесь, ни наверху, уж он-то видел это, когда пролетал над облаками, когда всё разделялось на невидимые, подчиняющиеся неизвестным законам ломкие пределы.
— Может, он здесь? — полушутя спрашивает чумазый Хойра, молодой механик, и, протянув руку, тычет грязным пальцем в пряжки схлестнувшегося на груди лётчика заношенного ремня, стянувшего плотную куртку, но его глаза при этом серьёзны. Прозрачны, как то небо, в которое лётчик давно, безнадёжно, до безмолвного крика неистово влюблён.
Зольфу смешно.
Когда его подхватывают длинные незримые потоки, вся шелуха былых катастроф рассыпается, и вокруг остаётся только небо. Чистое, звонкое, как первая роса, осевшая на некошеной траве, сбитая его сапогами, когда он выбирается на посадочное поле — послушать тишину пробуждающегося дня, проверить своего крылатого друга, поговорить, сообщить радостную весть: сегодня они вновь летят.
Заря разливается алым светом над изломанной линией горизонта. Самое лучшее, ещё толком не проснувшееся, умытое утренним туманом время.
Солдаты крестятся перед боем и тихо просят друг у друга благословения. Командир прикладывает к обветренным губам материнский крест, спрятанный под потемневшим мундиром.
Лётчик привык к этому, как привык к разорванным взрывами крыльям чужих птиц — знакам избитой, расколотой на части надежды, к огню и дыму, к бьющемуся в груди экстатическому крику, к вечному запаху пороха и масляной смазки, навсегда въевшемуся в кожу, волосы, одежду. Всё это и есть тот самый равноценный обмен, плата за право ощутить неизбывную эйфорию свободы. Один на один с миром, с небом, с новым днём, бросая вызов своей ненайденной, чужой войне.
Но всё-таки перед каждым боевым вылетом Кимбли, сдвинув на перевязанный платком лоб тяжёлые и неуклюжие очки-консервы и подтянув страховочный ремень, тайком целует исцарапанную пулями и ветром серебристую обшивку, беззвучно просит права на ещё один миг агонии в безграничном пределе, обмахивает неловким крестом клеймо государственного герба — примостившегося на фюзеляже дракона с жадно разинутой пастью.
Просто так.
На удачу.
