Фандом: Ориджиналы. Сансон наклоняется к корзине, глядя в залитое кровью лицо. Он держит в руке пушистый светлый локон. «Палач, ты видел мою жену?» — повторяется в голове. Сансон знает, тот вопрос будет преследовать его долго…
Добавить в моё избранное
5 мин, 42 сек 9666
Его маленькие быстрые глазки аккуратно обшаривают их фигуры. Дантон презрительно фыркает и подходит к судейскому:
— Стоит посмотреть на то, как покатится моя голова! Идем, друзья! Покажем им, как душат Свободу!
Они едут в красной повозке. Она выкрашена так, чтобы ознаменовать значение этого рейса в один конец. Обратно они отправятся в одном ящике на всех, и из щелей его будет литься их кровь. А их головы повезут в большой корзине. Их останки зароют в общей безымянной могиле, они перемешаются между собой и наконец достигнут Высшего Равенства перед всеми. Это ли не счастье?
Повозка трясется по неровной мостовой, скользкой от крови. Лошади часто оступаются. Они едут мимо большого особняка. Его двери находятся с другой стороны, так что табличка гласит, что это дом номер 366 по улице Сент-Оноре. Камилл хорошо знает этот дом: он столько раз входил сюда… Здесь его ждали, здесь могли слушать его… Он доверился этому сушеному человечку в парике и зеленом сюртуке, который, кажется, рассыпется, если на него дунешь, и для которого не существует ничего, кроме общественного долга, а тот предал его во имя террора.
— Ты следующий! — ревет Дантон, и рев этот по силе сопоставим с ревом быка. — Я дождусь, Робеспьер! Открой окно!
Хорошенькое аккуратное окошечко остается плотно закрытым ставнями. Тиран, бледный, покрытый холодным потом, сжался в кресле, стараясь закрыться от мира, который близок к бунту, и нежно поглаживает собственный деревянный бюстик. Плечи его вздрагивают, но об этом знает лишь верная Элеонора, застывшая в дверном проеме. Она не смеет войти, так велика скорбь этого человека, отправившего на эшафот школьного друга.
Повозка останавливается. Осужденные тяжело спрыгивают на землю. Дантон и Демулен на секунду прижимаются друг к другу головами, и Камилла уже волокут к лесенке. Он поднимается на нее, спотыкаясь. Глаза застилают слезы: ему жаль свою осиротевшую семью. Он подходит к Сансону.
— Палач, ты видел мою жену? — спрашивает он, и тот медленно кивает. — Возьми у меня из рук ее локон. Отдай его гражданке Дюплесси. Сделаешь?
Сансон опять кивает. Он подводит журналиста к мокрой доске, начинает привязывать его плечи и ноги к ней. Она наклоняется, и Камилл, ослепленный солнечным светом, на миг закрывает глаза. Ему чудится в облаках милое лицо Люсиль, ее смех доносится до него сквозь птичье пение. Неумолимо скользит вниз страшная бритва народа…
— Люсиль! — кричит он, чувствуя, как лезвие перерубает артерии, кромсает позвонки. Его голова падает в корзину — еще один одуванчик, срубленный безжалостной косой тирании. Сансон наклоняется к корзине, глядя в залитое кровью лицо. Он держит в руке пушистый светлый локон. «Палач, ты видел мою жену?» — повторяется в голове. Сансон знает, тот вопрос будет преследовать его долго…
— Стоит посмотреть на то, как покатится моя голова! Идем, друзья! Покажем им, как душат Свободу!
Они едут в красной повозке. Она выкрашена так, чтобы ознаменовать значение этого рейса в один конец. Обратно они отправятся в одном ящике на всех, и из щелей его будет литься их кровь. А их головы повезут в большой корзине. Их останки зароют в общей безымянной могиле, они перемешаются между собой и наконец достигнут Высшего Равенства перед всеми. Это ли не счастье?
Повозка трясется по неровной мостовой, скользкой от крови. Лошади часто оступаются. Они едут мимо большого особняка. Его двери находятся с другой стороны, так что табличка гласит, что это дом номер 366 по улице Сент-Оноре. Камилл хорошо знает этот дом: он столько раз входил сюда… Здесь его ждали, здесь могли слушать его… Он доверился этому сушеному человечку в парике и зеленом сюртуке, который, кажется, рассыпется, если на него дунешь, и для которого не существует ничего, кроме общественного долга, а тот предал его во имя террора.
— Ты следующий! — ревет Дантон, и рев этот по силе сопоставим с ревом быка. — Я дождусь, Робеспьер! Открой окно!
Хорошенькое аккуратное окошечко остается плотно закрытым ставнями. Тиран, бледный, покрытый холодным потом, сжался в кресле, стараясь закрыться от мира, который близок к бунту, и нежно поглаживает собственный деревянный бюстик. Плечи его вздрагивают, но об этом знает лишь верная Элеонора, застывшая в дверном проеме. Она не смеет войти, так велика скорбь этого человека, отправившего на эшафот школьного друга.
Повозка останавливается. Осужденные тяжело спрыгивают на землю. Дантон и Демулен на секунду прижимаются друг к другу головами, и Камилла уже волокут к лесенке. Он поднимается на нее, спотыкаясь. Глаза застилают слезы: ему жаль свою осиротевшую семью. Он подходит к Сансону.
— Палач, ты видел мою жену? — спрашивает он, и тот медленно кивает. — Возьми у меня из рук ее локон. Отдай его гражданке Дюплесси. Сделаешь?
Сансон опять кивает. Он подводит журналиста к мокрой доске, начинает привязывать его плечи и ноги к ней. Она наклоняется, и Камилл, ослепленный солнечным светом, на миг закрывает глаза. Ему чудится в облаках милое лицо Люсиль, ее смех доносится до него сквозь птичье пение. Неумолимо скользит вниз страшная бритва народа…
— Люсиль! — кричит он, чувствуя, как лезвие перерубает артерии, кромсает позвонки. Его голова падает в корзину — еще один одуванчик, срубленный безжалостной косой тирании. Сансон наклоняется к корзине, глядя в залитое кровью лицо. Он держит в руке пушистый светлый локон. «Палач, ты видел мою жену?» — повторяется в голове. Сансон знает, тот вопрос будет преследовать его долго…
Страница 2 из 2
