Фандом: Ориджиналы. Он считал себя обычным парнем, не склонным к авантюрам. А в элитный отряд смерти попал, как ему казалось, по чистой случайности. Он мог отказаться от вступительных экзаменов, испытаний и даже посвящения в бойцы. Но он не сделал этого, в какой-то момент поддавшись честолюбию, жажде славы и престижа. А потом понял, что держит его не жадность, не пережитая боль и не упрямство. Влечение к напарнику, что был и опорой, и помощником, и любовником, и предателем… и искусно спрограммированной ложью.
Добавить в моё избранное
221 мин, 53 сек 14234
— вымолвил он так мягко, что ком, сидевший в моем горле, взорвался. Я быстро спрятал лицо в ладони. Я знаю, что делаю это слишком часто. Я неисправим в сильно развитом комплексе неудачника. Не плачу, но в глазах жжение.
Внимательность Бальтазара доставляет мне особенно резкую боль. С непривычки… Или из-за подспудного убеждения, что я этого недостоин. Это — нежность, не свойственная никому из нашего рода. Мой прежний опыт не блещет бриллиантами. Изабелла, например, простоватая девчонка, веселая, временами капризная и вполне способная «по-дружески» толкнуть в бок, свалив с ног. Отдубасить. Да что греха таить, она легко могла пинком отправить мордой в грязь. Такими уж небезобидными были наши игры с детства. И моя мать… в основном выражала любовь тумаками и подзатыльниками. Нас у нее уродилось восьмеро. Детство было не из приятных. Еще там, дома, в старой реальности. Так что не знаю я, что такое нежность. Угрюмый лис, видевший в своей жизни в основном серое и черное. Не белое.
— Стюарт, только не уходи в себя. Я же тебя там и с собаками не отловлю, — он лукаво улыбнулся, беря меня губами за нос. Я вздрогнул от смешанного чувства удовольствия и недоверия. Что за странный жест, еще одно проявление его нежности, вместо окрика или одергивания. Ну почему он такой, почему?! Оставил мой нос в покое, целует щеку… А я подставляюсь, чуть дыша, даже если какая-то часть меня протестует. Расслабиться всего на минуточку… полминутки. Закрыть глаза и поверить, что бывает абсолютный покой наедине не с зеркалом в ванной, не с подушкой в постели и не с музыкой в наушниках. Живой человек… и ему не все равно.
Полчаса. Пуховое одеяло прикрывает нашу наготу. Полчаса, сидя на теле «дикой кошки», в тесном объятии, в полном молчании, боясь шевельнуться, сменить позу и нарушить установившееся равновесие. Я держал ладони на его лопатках. Проводил пальцами по узкому каналу позвоночника. Пластичность его тела сводит меня с ума. Его дыхание… слышно только вдохи без единого выдоха. Он ждет. Все эти полчаса. Но я не заметил! Полминутки, как же… Нечаянно увидев, куда метнулись стрелки стенных часов, я покрылся горячим потом и судорожно вспомнил, какой был вопрос.
— Ты. Приснился дважды за день. А до этого… странная история. У меня есть другая жизнь. Начинается она на берегах реки Амстел.
Я втянул его в долгий рассказ. Торопился, перебивая сам себя, вспоминая детали, исправляя некоторые события. Фамке показал в ореоле ненависти и отвращения, которое испытывал на самом деле, а «лучшего друга» нарисовал с недоумением и толикой жалости. Описание суда в нескольких версиях затянулось на час, Бэл вставал принести воды, я нервничал, теряя его из виду, пил большими глотками, проливая воду на себя, но говорить становилось все труднее. Я устал и шептал последние сцены едва слышным голосом, привалившись к его телу.
— Бэл, я должен принять антидот. Я верю, что все кончится, когда я сломаю заранее написанный сценарий, пересилю запрограммированное движение мышц и дотянусь до лекарства.
— Не думаю, что спасение в этой ампулке. Но попробуй, — его глаза темны и необыкновенны, бархатная зелень, облачные тени… Я поборол робость и поцеловал их. Бэл улыбнулся кончиками губ и лег на спину, притянув меня к себе. Я обвил его торс ослабевшими ногами и приложил горячую щеку к его плечу. Горло побаливает от многословия, и голос сел. — Все еще ревнуешь меня к нему?
— Было ошибкой говорить тебе это. Но да, ревную.
— А почему? Обоснуй мне это чувство.
— Да какое тут может быть обоснование?! Он — всесильный король кошмара. Его боятся, и ему поклоняются. По мановению его руки происходит что угодно, любая пакость. Но самое страшное — ты сгораешь от страсти, прикасаясь к нему, — я поморщился. — Ты хочешь его во сне. Мне трудно, не заставляй признаваться в вещах, которые непосредственно кошмара никак не касаются.
— Еще как касаются. Предпочитаешь тащить на себе тяжелые камни? Мечтаешь о горбе на спине? Или трупный яд пришелся по вкусу?
— Не убедил, но ладно, скажу. Просыпаясь, я боюсь… что ты хочешь его и наяву. Несмотря на смертельный исход, на жуткие казни, которые он дарит вместе с благосклонностью.
— Я докажу тебе, что это не так, докажу очень скоро. Сейчас нам нужно определить план действий. И пойти по следам кошмаров. Следующее задание будет заказным, я подберу в картотеке. Амстердам и пара трупов в знаменитом квартале красных фонарей.
Я не стал спорить. Бальтазар служит «дикой кошкой» более семи лет, я верю в него. Но в сияющую ампулу с антидотом я верю еще охотнее.
Бэл ушел ранним утром, оставив мне на сковородке мясо с фасолью в остром соусе. Уплетал его и радовался, что наши вкусы совпадают. Расправившись с завтраком, сел за книгу, которую он приказал мне прочесть накануне. Сосредоточиться сложно, но как иначе убить время? Бэл строго запретил выходить куда-либо до его возвращения.
Внимательность Бальтазара доставляет мне особенно резкую боль. С непривычки… Или из-за подспудного убеждения, что я этого недостоин. Это — нежность, не свойственная никому из нашего рода. Мой прежний опыт не блещет бриллиантами. Изабелла, например, простоватая девчонка, веселая, временами капризная и вполне способная «по-дружески» толкнуть в бок, свалив с ног. Отдубасить. Да что греха таить, она легко могла пинком отправить мордой в грязь. Такими уж небезобидными были наши игры с детства. И моя мать… в основном выражала любовь тумаками и подзатыльниками. Нас у нее уродилось восьмеро. Детство было не из приятных. Еще там, дома, в старой реальности. Так что не знаю я, что такое нежность. Угрюмый лис, видевший в своей жизни в основном серое и черное. Не белое.
— Стюарт, только не уходи в себя. Я же тебя там и с собаками не отловлю, — он лукаво улыбнулся, беря меня губами за нос. Я вздрогнул от смешанного чувства удовольствия и недоверия. Что за странный жест, еще одно проявление его нежности, вместо окрика или одергивания. Ну почему он такой, почему?! Оставил мой нос в покое, целует щеку… А я подставляюсь, чуть дыша, даже если какая-то часть меня протестует. Расслабиться всего на минуточку… полминутки. Закрыть глаза и поверить, что бывает абсолютный покой наедине не с зеркалом в ванной, не с подушкой в постели и не с музыкой в наушниках. Живой человек… и ему не все равно.
Полчаса. Пуховое одеяло прикрывает нашу наготу. Полчаса, сидя на теле «дикой кошки», в тесном объятии, в полном молчании, боясь шевельнуться, сменить позу и нарушить установившееся равновесие. Я держал ладони на его лопатках. Проводил пальцами по узкому каналу позвоночника. Пластичность его тела сводит меня с ума. Его дыхание… слышно только вдохи без единого выдоха. Он ждет. Все эти полчаса. Но я не заметил! Полминутки, как же… Нечаянно увидев, куда метнулись стрелки стенных часов, я покрылся горячим потом и судорожно вспомнил, какой был вопрос.
— Ты. Приснился дважды за день. А до этого… странная история. У меня есть другая жизнь. Начинается она на берегах реки Амстел.
Я втянул его в долгий рассказ. Торопился, перебивая сам себя, вспоминая детали, исправляя некоторые события. Фамке показал в ореоле ненависти и отвращения, которое испытывал на самом деле, а «лучшего друга» нарисовал с недоумением и толикой жалости. Описание суда в нескольких версиях затянулось на час, Бэл вставал принести воды, я нервничал, теряя его из виду, пил большими глотками, проливая воду на себя, но говорить становилось все труднее. Я устал и шептал последние сцены едва слышным голосом, привалившись к его телу.
— Бэл, я должен принять антидот. Я верю, что все кончится, когда я сломаю заранее написанный сценарий, пересилю запрограммированное движение мышц и дотянусь до лекарства.
— Не думаю, что спасение в этой ампулке. Но попробуй, — его глаза темны и необыкновенны, бархатная зелень, облачные тени… Я поборол робость и поцеловал их. Бэл улыбнулся кончиками губ и лег на спину, притянув меня к себе. Я обвил его торс ослабевшими ногами и приложил горячую щеку к его плечу. Горло побаливает от многословия, и голос сел. — Все еще ревнуешь меня к нему?
— Было ошибкой говорить тебе это. Но да, ревную.
— А почему? Обоснуй мне это чувство.
— Да какое тут может быть обоснование?! Он — всесильный король кошмара. Его боятся, и ему поклоняются. По мановению его руки происходит что угодно, любая пакость. Но самое страшное — ты сгораешь от страсти, прикасаясь к нему, — я поморщился. — Ты хочешь его во сне. Мне трудно, не заставляй признаваться в вещах, которые непосредственно кошмара никак не касаются.
— Еще как касаются. Предпочитаешь тащить на себе тяжелые камни? Мечтаешь о горбе на спине? Или трупный яд пришелся по вкусу?
— Не убедил, но ладно, скажу. Просыпаясь, я боюсь… что ты хочешь его и наяву. Несмотря на смертельный исход, на жуткие казни, которые он дарит вместе с благосклонностью.
— Я докажу тебе, что это не так, докажу очень скоро. Сейчас нам нужно определить план действий. И пойти по следам кошмаров. Следующее задание будет заказным, я подберу в картотеке. Амстердам и пара трупов в знаменитом квартале красных фонарей.
Я не стал спорить. Бальтазар служит «дикой кошкой» более семи лет, я верю в него. Но в сияющую ампулу с антидотом я верю еще охотнее.
Бэл ушел ранним утром, оставив мне на сковородке мясо с фасолью в остром соусе. Уплетал его и радовался, что наши вкусы совпадают. Расправившись с завтраком, сел за книгу, которую он приказал мне прочесть накануне. Сосредоточиться сложно, но как иначе убить время? Бэл строго запретил выходить куда-либо до его возвращения.
Страница 18 из 61
