Фандом: Ориджиналы. Он считал себя обычным парнем, не склонным к авантюрам. А в элитный отряд смерти попал, как ему казалось, по чистой случайности. Он мог отказаться от вступительных экзаменов, испытаний и даже посвящения в бойцы. Но он не сделал этого, в какой-то момент поддавшись честолюбию, жажде славы и престижа. А потом понял, что держит его не жадность, не пережитая боль и не упрямство. Влечение к напарнику, что был и опорой, и помощником, и любовником, и предателем… и искусно спрограммированной ложью.
Добавить в моё избранное
221 мин, 53 сек 14176
Камеру убрали, в наш дом приехали успокоительные настойки и записки кудрявым почерком от самого Мастера Метаморфоз. Сны стали спокойнее, доминировал среди них последний… с авиарейсом, больницей и моей сладкой смертью.
Бальтазар ходил угрюмый, мы почти не разговаривали. Например, вопросом о рапорте я нарушил свое почти суточное молчание. И у меня всё-таки есть ещё вопросы.
— Бэл, — я поднял голову, опершись подбородком на его грудь. — Почему я здесь?
— Стю, ты же сам принимал решение о зачислении после одобрения врачей…
— Нет-нет, я не о медкомиссии и ELSSAD. Я спросил, почему я лежу на тебе?
— Мне девятнадцать. А когда я пришёл, мне было тринадцать, как и тебе. Отряд только формировался, наставников, как класса, не существовало. Мы были предоставлены сами себе и командиру. Гармония в самоуправлении была достигнута, когда мы правильно разбились попарно.
— Правильно? — я закусил предательски задрожавшую губу.
— Нельзя выбирать в напарники кого попало. Нельзя защищать на задании того, кто тебе безразличен. Нельзя стать другом за один день и на всю жизнь. Но можно стать кем-то другим. За одну ночь. Мы перепробовали всё, пока не нашли. Вкус. Мы искали друг друга по вкусу, в прямом смысле. Тебе дали месяц, чтобы распробовать меня. Но ты даже сбоку не надкусил, побоялся или не знаю почему. Завтра — твой последний день здесь. Что ты напишешь в рапорте, Стю?
Я зажал уши руками, чтобы не слышать, что он скажет ещё, но боялся напрасно: Бальтазар не прибавил ни слова. И думать не мешал. Я трус… и у меня залитые ярко-красным жаром щёки. Хорошо, что в темноте не видно. Когда я прохрипел ответ, мне захотелось задушить себя.
— Я хочу обратно на цокольный этаж.
Ночь мы доспали раздельно.
Но глупая надежда на возвращение в норму не оправдалась. Это был мой самый идиотский поступок. Я сдал рапорт и, окруженный молчаливыми стенами позора, занял старое место в комнате новичков. Их, к слову, осталось там трое.
А сны не прекратились!
Более того…
Теперь, прежде чем умереть от удушья, я испытываю сильнейшее сексуальное влечение. Правда, сам не знаю, к кому. К киллеру, к кровати, к Фамке… или, может, всё-таки к Бальтазару? И умирать стало больнее. Я до мельчайших подробностей выучил свою вторую жизнь в Амстердаме и теперь каждый раз слежу за развитием событий со скукой и отвращением, как при тысячном пересмотре одного и того же фильма. И только ощущение смерти в финале меняется, разгораясь всё ярче. И никто не прибегает спасать меня из кошмара в своих объятьях.
Я выдержал десять дней и отозвал свой рапорт. Он, как можно было догадаться, валялся в общей канцелярии неподписанный. Урсула, пресс-секретарь, которая увидела, как я рву его на мелкие клочки, проявила некоторое сочувствие и спросила, не нужна ли мне помощь. Конечно нужна! Но узнать бы ещё — какая.
— Винсент, — мой мучитель стоит за кроватью, в его фигуре что-то неуловимо изменилось. Посмотреть на него во сне я по традиции не могу, но на больничное одеяло удачно падает тень. В его руке нож, узкий, похожий на скальпель. Какое разнообразие внесено в сюжет. А я уж боялся… — не передумал?
— Вырежи мне язык, — я поглядел на ампулу, мирно лежащую на тумбочке, которую не мог взять при всём желании. Не мог вколоть антидот и не мог исцелиться. Руки и ноги двигались строго по сюжету. Вольными были только глаза, и рот — частично. — Вырежи, а?
Киллер наклонился, волосы, как обычно, свесились, и показались руки в тонких перчатках. Это не нож, это карандаш, тень меня обманула. Он пишет что-то на спинке кровати, целует меня в темя и уходит. Ампула разбивается. Я хочу повернуться и прочитать, удушье неумолимо забирается вглубь и перебивает дыхание. Буквы прыгают, я успеваю заметить только «dead». Что-то там dead. Очевидно, что я — мёртвый. Эх… Пора просыпаться.
Бальтазар заявился утром без приглашения. Трое моих соседей вытаращились на него, как птенцы на корм, широко разевая рты. Ну ещё бы, «дикий» боец в форме, почти при полном параде и при оружии. Я сам тихо застонал, посмотрев на его ноги… Ботинки не так страшны, как у киллера в моём сне, но ведь похожи.
— Я ухожу на вызов. И ты идёшь со мной. Прислали робота поднять наверх твои вещички. Даю минуту на дожёвывание завтрака и переодевание, — из ящика у входа в мою секцию он достал песочные часы (я даже не знал, что они там лежали), перевернул их и поставил. — Минута пошла.
Эй, он не шутит!
Я забегал как ошпаренный, сбрасывая сковородку с омлетом и чашку в мойку, не попадая в рукава и штанины и спотыкаясь на каждом шагу. Бэл наблюдал за моими жалкими метаниями и посмеивался, а другие новички подглядывали в приоткрытую дверь. Вот кретины.
Но я был отомщен тотчас же спустя эту страшную минуту. Потому что Бальтазар крепко схватил меня под руку и повёл. А ребята тупо смотрели нам вслед.
Бальтазар ходил угрюмый, мы почти не разговаривали. Например, вопросом о рапорте я нарушил свое почти суточное молчание. И у меня всё-таки есть ещё вопросы.
— Бэл, — я поднял голову, опершись подбородком на его грудь. — Почему я здесь?
— Стю, ты же сам принимал решение о зачислении после одобрения врачей…
— Нет-нет, я не о медкомиссии и ELSSAD. Я спросил, почему я лежу на тебе?
— Мне девятнадцать. А когда я пришёл, мне было тринадцать, как и тебе. Отряд только формировался, наставников, как класса, не существовало. Мы были предоставлены сами себе и командиру. Гармония в самоуправлении была достигнута, когда мы правильно разбились попарно.
— Правильно? — я закусил предательски задрожавшую губу.
— Нельзя выбирать в напарники кого попало. Нельзя защищать на задании того, кто тебе безразличен. Нельзя стать другом за один день и на всю жизнь. Но можно стать кем-то другим. За одну ночь. Мы перепробовали всё, пока не нашли. Вкус. Мы искали друг друга по вкусу, в прямом смысле. Тебе дали месяц, чтобы распробовать меня. Но ты даже сбоку не надкусил, побоялся или не знаю почему. Завтра — твой последний день здесь. Что ты напишешь в рапорте, Стю?
Я зажал уши руками, чтобы не слышать, что он скажет ещё, но боялся напрасно: Бальтазар не прибавил ни слова. И думать не мешал. Я трус… и у меня залитые ярко-красным жаром щёки. Хорошо, что в темноте не видно. Когда я прохрипел ответ, мне захотелось задушить себя.
— Я хочу обратно на цокольный этаж.
Ночь мы доспали раздельно.
Но глупая надежда на возвращение в норму не оправдалась. Это был мой самый идиотский поступок. Я сдал рапорт и, окруженный молчаливыми стенами позора, занял старое место в комнате новичков. Их, к слову, осталось там трое.
А сны не прекратились!
Более того…
Теперь, прежде чем умереть от удушья, я испытываю сильнейшее сексуальное влечение. Правда, сам не знаю, к кому. К киллеру, к кровати, к Фамке… или, может, всё-таки к Бальтазару? И умирать стало больнее. Я до мельчайших подробностей выучил свою вторую жизнь в Амстердаме и теперь каждый раз слежу за развитием событий со скукой и отвращением, как при тысячном пересмотре одного и того же фильма. И только ощущение смерти в финале меняется, разгораясь всё ярче. И никто не прибегает спасать меня из кошмара в своих объятьях.
Я выдержал десять дней и отозвал свой рапорт. Он, как можно было догадаться, валялся в общей канцелярии неподписанный. Урсула, пресс-секретарь, которая увидела, как я рву его на мелкие клочки, проявила некоторое сочувствие и спросила, не нужна ли мне помощь. Конечно нужна! Но узнать бы ещё — какая.
— Винсент, — мой мучитель стоит за кроватью, в его фигуре что-то неуловимо изменилось. Посмотреть на него во сне я по традиции не могу, но на больничное одеяло удачно падает тень. В его руке нож, узкий, похожий на скальпель. Какое разнообразие внесено в сюжет. А я уж боялся… — не передумал?
— Вырежи мне язык, — я поглядел на ампулу, мирно лежащую на тумбочке, которую не мог взять при всём желании. Не мог вколоть антидот и не мог исцелиться. Руки и ноги двигались строго по сюжету. Вольными были только глаза, и рот — частично. — Вырежи, а?
Киллер наклонился, волосы, как обычно, свесились, и показались руки в тонких перчатках. Это не нож, это карандаш, тень меня обманула. Он пишет что-то на спинке кровати, целует меня в темя и уходит. Ампула разбивается. Я хочу повернуться и прочитать, удушье неумолимо забирается вглубь и перебивает дыхание. Буквы прыгают, я успеваю заметить только «dead». Что-то там dead. Очевидно, что я — мёртвый. Эх… Пора просыпаться.
Бальтазар заявился утром без приглашения. Трое моих соседей вытаращились на него, как птенцы на корм, широко разевая рты. Ну ещё бы, «дикий» боец в форме, почти при полном параде и при оружии. Я сам тихо застонал, посмотрев на его ноги… Ботинки не так страшны, как у киллера в моём сне, но ведь похожи.
— Я ухожу на вызов. И ты идёшь со мной. Прислали робота поднять наверх твои вещички. Даю минуту на дожёвывание завтрака и переодевание, — из ящика у входа в мою секцию он достал песочные часы (я даже не знал, что они там лежали), перевернул их и поставил. — Минута пошла.
Эй, он не шутит!
Я забегал как ошпаренный, сбрасывая сковородку с омлетом и чашку в мойку, не попадая в рукава и штанины и спотыкаясь на каждом шагу. Бэл наблюдал за моими жалкими метаниями и посмеивался, а другие новички подглядывали в приоткрытую дверь. Вот кретины.
Но я был отомщен тотчас же спустя эту страшную минуту. Потому что Бальтазар крепко схватил меня под руку и повёл. А ребята тупо смотрели нам вслед.
Страница 7 из 61
