Фандом: Fullmetal Alchemist. Настроенческое. Семь часов утра.
Добавить в моё избранное
2 мин, 24 сек 3200
… И засыпать вместе, не разжимая объятья,
Под звуки дождя и далекой грозы.
Если вдуматься, неполные семь часов утра, бросающие золотистый отсвет на зажмуренные, досадливо открытые на неосознанный миг глаза, — не самое лучшее время для того, чтобы соизволить выползти из кровати, даже если одеяло наполовину оказалось на полу, а окно безнадёжно открыто, и из-за этого по комнате гуляет сквозящая, нагоняющая желание покрепче свернуться и зябко обхватить притянутые к груди колени прохлада; в конце концов, никакой холод не имеет значения, когда ты ещё толком не проснулся, когда в голове до неописуемого блаженства, напрямую связанного с наступлением мирных времён безо всяких войн и обид, звеняще пусто, тело слегка ноет после прошедшей ночи, а рядом, делясь пульсирующим теплом, лежит чертовски своя близкая женщина, приткнувшаяся стриженой головой к его шее и, судя по обращённому внутрь себя задумчивому сонному взгляду, погружённая в какие-то не имеющие ни начала, ни конца мысли.
Минута цепляется за минуту, как звенья тонкой, но прочной цепочки. Телесная близость горчит, томит и туманит взгляд, раня и тут же заращивая глубокие царапины на душе. Одно дыхание сплетается с другим.
После стольких смертей и возрождений, после разлук и потерь у них есть полное право на то, чтобы вот так молча лежать в одной постели, гадая, кто из них первым наберётся сил сипло сказать «доброе утро» и подтянуть на захолодевшие плечи безнадёжно оставившее чужое тепло, совершенно не нужное в этой ситуации одеяло.
Мартель ещё дремлет, и Гриду совершенно не хочется её будить — а если придётся тянуться за одеялом, то она, конечно же, проснётся. Поэтому пусть уж лучше в комнате бродит сонная свежесть только что проснувшегося, выглядывающего на востоке малиново-алого утра, а он обнимет её, чтоб ей было теплее. Обнимет и уж теперь точно никому не отдаст. Фиг вам!
На её спине всё ещё прощупываются выступающие после долгого голода кости, сквозят под требовательно-податливыми прикосновениями ладоней швы незарастающих рубцов.
Неожиданно ощущения чужого касания пронзает тело мгновенной ощетинившейся дрожью, когда Мартель, приобняв его в ответ, по привычке рассеянно перебирает на затылке его спутавшиеся волосы. Руки у неё грубоватые, неловкие, не отвыкшие от прежних размашисто-обветренных манер бездомной солдатки, но неожиданно мягкие, и это до черта приятно — без переглядок и слов касаться друг друга, изучать кончиками пальцев каждый сантиметр знакомого тела и слушать, как в стуке двух сердец путается остановившееся на миг время. Это настолько вещественно, настолько весомо, что, кажется, этого бы хватило на всю жизнь — и ещё лет на двадцать пять.
«Ты так хорошо пахнешь», — думает Грид, боясь спугнуть невысказанные вслух мысли и раздражённо, почти смущённо стараясь не признаваться себе в этом, — от Мартель пахнет горячим хлебом, мешающимся с запахом кислого пота и еле уловимым духом женского тела, — а она, еле заметно, робко и простодушно улыбнувшись, доверчиво прижимается щекой к его плечу. Грид, задержав на мгновение дыхание, непривычно осторожно проводит ладонью по её животу, накрывая пальцами длинные шрамы, словно убеждаясь, что оставил там тонкую, навсегда связавшую их нить, подарив ей надёжную защиту.
Он хочет, чтобы Мартель родила ему сына.
Под звуки дождя и далекой грозы.
Если вдуматься, неполные семь часов утра, бросающие золотистый отсвет на зажмуренные, досадливо открытые на неосознанный миг глаза, — не самое лучшее время для того, чтобы соизволить выползти из кровати, даже если одеяло наполовину оказалось на полу, а окно безнадёжно открыто, и из-за этого по комнате гуляет сквозящая, нагоняющая желание покрепче свернуться и зябко обхватить притянутые к груди колени прохлада; в конце концов, никакой холод не имеет значения, когда ты ещё толком не проснулся, когда в голове до неописуемого блаженства, напрямую связанного с наступлением мирных времён безо всяких войн и обид, звеняще пусто, тело слегка ноет после прошедшей ночи, а рядом, делясь пульсирующим теплом, лежит чертовски своя близкая женщина, приткнувшаяся стриженой головой к его шее и, судя по обращённому внутрь себя задумчивому сонному взгляду, погружённая в какие-то не имеющие ни начала, ни конца мысли.
Минута цепляется за минуту, как звенья тонкой, но прочной цепочки. Телесная близость горчит, томит и туманит взгляд, раня и тут же заращивая глубокие царапины на душе. Одно дыхание сплетается с другим.
После стольких смертей и возрождений, после разлук и потерь у них есть полное право на то, чтобы вот так молча лежать в одной постели, гадая, кто из них первым наберётся сил сипло сказать «доброе утро» и подтянуть на захолодевшие плечи безнадёжно оставившее чужое тепло, совершенно не нужное в этой ситуации одеяло.
Мартель ещё дремлет, и Гриду совершенно не хочется её будить — а если придётся тянуться за одеялом, то она, конечно же, проснётся. Поэтому пусть уж лучше в комнате бродит сонная свежесть только что проснувшегося, выглядывающего на востоке малиново-алого утра, а он обнимет её, чтоб ей было теплее. Обнимет и уж теперь точно никому не отдаст. Фиг вам!
На её спине всё ещё прощупываются выступающие после долгого голода кости, сквозят под требовательно-податливыми прикосновениями ладоней швы незарастающих рубцов.
Неожиданно ощущения чужого касания пронзает тело мгновенной ощетинившейся дрожью, когда Мартель, приобняв его в ответ, по привычке рассеянно перебирает на затылке его спутавшиеся волосы. Руки у неё грубоватые, неловкие, не отвыкшие от прежних размашисто-обветренных манер бездомной солдатки, но неожиданно мягкие, и это до черта приятно — без переглядок и слов касаться друг друга, изучать кончиками пальцев каждый сантиметр знакомого тела и слушать, как в стуке двух сердец путается остановившееся на миг время. Это настолько вещественно, настолько весомо, что, кажется, этого бы хватило на всю жизнь — и ещё лет на двадцать пять.
«Ты так хорошо пахнешь», — думает Грид, боясь спугнуть невысказанные вслух мысли и раздражённо, почти смущённо стараясь не признаваться себе в этом, — от Мартель пахнет горячим хлебом, мешающимся с запахом кислого пота и еле уловимым духом женского тела, — а она, еле заметно, робко и простодушно улыбнувшись, доверчиво прижимается щекой к его плечу. Грид, задержав на мгновение дыхание, непривычно осторожно проводит ладонью по её животу, накрывая пальцами длинные шрамы, словно убеждаясь, что оставил там тонкую, навсегда связавшую их нить, подарив ей надёжную защиту.
Он хочет, чтобы Мартель родила ему сына.
