Фандом: Гарри Поттер. Северус сам не знает, почему простая мысль об отказе заставляет потеть ладони и сжиматься сердце. Отказ невозможен… немыслим… неприемлем… И Северус начинает готовиться.
Добавить в моё избранное
7 мин, 20 сек 994
Это начинается всегда одинаково: с приглашения на чай. Только вот Северус отлично знает, что ни чая, ни липких сладостей не будет. И Дамблдор это знает, только всё равно говорит:
— Северус, зайдите ко мне на чай часиков в девять.
А его губы растягивает едва заметная улыбка. И он добавляет:
— Пожалуйста…
Северус сам не знает, почему простая мысль об отказе заставляет потеть ладони и сжиматься сердце. Отказ невозможен… немыслим… неприемлем… И Северус начинает готовиться.
Для начала он принимает ванну и долго скоблит себя мочалкой, словно в расчёте на избавление от липкого чувства стыда за то, что действительно хочет всего этого. Он на самом деле хочет этой беззащитной обнажённости, которая сменяется острым чувством принадлежности кому-то. И Дамблдор знает его постыдную тайну. Он шепчет: «Я знаю, что тебе нужно, мой мальчик, и я дам тебе это». И он никогда не обманывает… никогда… и за это Северус готов для него на всё…
После ванны Северус задумчиво собирается «на чай». Обычные брюки, рубашка, сюртук, мантия… и никакого белья — оно только мешает. Палочку он оставляет у себя в комнате, и в этом тоже есть смысл: Северус не знает, от чего чувствует себя более обнажённым — от отсутствия трусов или палочки, и это придаёт его возбуждению привкус пикантности. Пока Северус доходит до покоев директора, он почти сходит с ума от предвкушения… и от стыда… такое просто не должно нравиться. Но ставшему невероятно чувствительным телу уже мало простого трения одежды, оно требует прикосновений. Того, кто знает, что ему действительно нужно…
Горгулья проворно отступает в сторону, стоит только коснуться её уродливой головы. Сердце отбивает безумный ритм. Его ждут. Он нужен. Тихий шёпот обитателей портретов, смолкающий при появлении Северуса, тоже часть игры. Почему-то сейчас самое трудное — поднять взгляд и посмотреть на Дамблдора. Кажется, что тогда он всё поймёт и разочаруется… но это только в первые мгновения.
— Раздевайся, мой мальчик. У нас жарко.
От этого «у нас» становится трудно дышать, но Северус справляется с собой и избавляется от мантии, которая летит в кресло. Он, всё ещё не поднимая взгляд, тянется к пуговицам сюртука, но Дамблдор мягко останавливает его:
— Нет. Сначала туфли.
Следуя указаниям, Северус разувается, затем снимает брюки, сюртук, расстёгивает рубашку и только тогда краем глаза замечает какое-то движение в углу кабинета и пытается прикрыть рукой колом стоящий член.
— Всё хорошо, Северус… у нас гость… он не сделает тебе ничего, о чём ты не попросишь сам… не бойся…
— Я не трус, — зачем-то шипит Северус.
Лицо «гостя» скрыто капюшоном мантии, а сам он больше не двигается, что даёт основание поверить Дамблдору. Если гость будет просто сидеть в углу, то его можно считать таким же наблюдателем, как и обитателей портретов, откровенные взгляды которых будили в душе Северуса что-то по-настоящему тёмное, делавшее удовольствие невыносимо ярким. Северус опускает руки, и полы рубашки расходятся, выставляя напоказ его извращённое желание. Дамблдор продолжает сидеть в своём кресле и, выдержав невыносимо долгую паузу, говорит:
— Сними рубашку, мой мальчик.
Полностью обнажённый Северус стоит в центре кабинета директора, кожей чувствуя множество обжигающих взглядов. Как стыдно… как хорошо… сам бы он никогда… никогда…
— Подойди ко мне.
Северус пересекает комнату, стараясь не думать о том, как выглядит, а когда пытается придержать покачивающийся в такт шагам член, Дамблдор тихо говорит: «Руки!», и он заводит руки за спину, сцепляя запястья. Теперь незнакомец оказывается за спиной, и Северус осмеливается взглянуть на Дамблдора. Тот сидит в очень низком кресле, широко расставив ноги. Тонкая мантия полурасстёгнута и, очевидно, надета на голое тело, так как в прореху виден подрагивающий живот, довольно подтянутый для почтенного возраста, и неприлично большой багровый член, торчащий наружу. Рот непроизвольно наполняется слюной, и Северус опускается на колени.
— Ты знаешь, что делать, мой мальчик…
Северус начинает сосать, стараясь заглотить глубже, и слышит тихий стон позади себя. Это должно отрезвить, но вопреки ожиданиям только заводит, и Северус начинает двигаться нарочито медленно и, пропуская, наконец, член в горло, замирает и утробно рычит. Стон сзади становится громче, а Дамблдор шепчет:
— Покажи себя, мой мальчик… сделай приятное нашему гостю…
Северус неторопливо оглаживает ягодицы и разводит их в стороны. Наградой ему служит тихий всхлип сзади и ласковое поглаживание по голове:
— Хороший мальчик… а теперь растяни себя…
Не прекращая сосать, Северус начинает разминать двумя пальцами колечко мышц и не успевает подумать, что насухую будет неприятно, как в руку ему тыкается баночка, метко отлеветированная заботливым незнакомцем.
— Северус, зайдите ко мне на чай часиков в девять.
А его губы растягивает едва заметная улыбка. И он добавляет:
— Пожалуйста…
Северус сам не знает, почему простая мысль об отказе заставляет потеть ладони и сжиматься сердце. Отказ невозможен… немыслим… неприемлем… И Северус начинает готовиться.
Для начала он принимает ванну и долго скоблит себя мочалкой, словно в расчёте на избавление от липкого чувства стыда за то, что действительно хочет всего этого. Он на самом деле хочет этой беззащитной обнажённости, которая сменяется острым чувством принадлежности кому-то. И Дамблдор знает его постыдную тайну. Он шепчет: «Я знаю, что тебе нужно, мой мальчик, и я дам тебе это». И он никогда не обманывает… никогда… и за это Северус готов для него на всё…
После ванны Северус задумчиво собирается «на чай». Обычные брюки, рубашка, сюртук, мантия… и никакого белья — оно только мешает. Палочку он оставляет у себя в комнате, и в этом тоже есть смысл: Северус не знает, от чего чувствует себя более обнажённым — от отсутствия трусов или палочки, и это придаёт его возбуждению привкус пикантности. Пока Северус доходит до покоев директора, он почти сходит с ума от предвкушения… и от стыда… такое просто не должно нравиться. Но ставшему невероятно чувствительным телу уже мало простого трения одежды, оно требует прикосновений. Того, кто знает, что ему действительно нужно…
Горгулья проворно отступает в сторону, стоит только коснуться её уродливой головы. Сердце отбивает безумный ритм. Его ждут. Он нужен. Тихий шёпот обитателей портретов, смолкающий при появлении Северуса, тоже часть игры. Почему-то сейчас самое трудное — поднять взгляд и посмотреть на Дамблдора. Кажется, что тогда он всё поймёт и разочаруется… но это только в первые мгновения.
— Раздевайся, мой мальчик. У нас жарко.
От этого «у нас» становится трудно дышать, но Северус справляется с собой и избавляется от мантии, которая летит в кресло. Он, всё ещё не поднимая взгляд, тянется к пуговицам сюртука, но Дамблдор мягко останавливает его:
— Нет. Сначала туфли.
Следуя указаниям, Северус разувается, затем снимает брюки, сюртук, расстёгивает рубашку и только тогда краем глаза замечает какое-то движение в углу кабинета и пытается прикрыть рукой колом стоящий член.
— Всё хорошо, Северус… у нас гость… он не сделает тебе ничего, о чём ты не попросишь сам… не бойся…
— Я не трус, — зачем-то шипит Северус.
Лицо «гостя» скрыто капюшоном мантии, а сам он больше не двигается, что даёт основание поверить Дамблдору. Если гость будет просто сидеть в углу, то его можно считать таким же наблюдателем, как и обитателей портретов, откровенные взгляды которых будили в душе Северуса что-то по-настоящему тёмное, делавшее удовольствие невыносимо ярким. Северус опускает руки, и полы рубашки расходятся, выставляя напоказ его извращённое желание. Дамблдор продолжает сидеть в своём кресле и, выдержав невыносимо долгую паузу, говорит:
— Сними рубашку, мой мальчик.
Полностью обнажённый Северус стоит в центре кабинета директора, кожей чувствуя множество обжигающих взглядов. Как стыдно… как хорошо… сам бы он никогда… никогда…
— Подойди ко мне.
Северус пересекает комнату, стараясь не думать о том, как выглядит, а когда пытается придержать покачивающийся в такт шагам член, Дамблдор тихо говорит: «Руки!», и он заводит руки за спину, сцепляя запястья. Теперь незнакомец оказывается за спиной, и Северус осмеливается взглянуть на Дамблдора. Тот сидит в очень низком кресле, широко расставив ноги. Тонкая мантия полурасстёгнута и, очевидно, надета на голое тело, так как в прореху виден подрагивающий живот, довольно подтянутый для почтенного возраста, и неприлично большой багровый член, торчащий наружу. Рот непроизвольно наполняется слюной, и Северус опускается на колени.
— Ты знаешь, что делать, мой мальчик…
Северус начинает сосать, стараясь заглотить глубже, и слышит тихий стон позади себя. Это должно отрезвить, но вопреки ожиданиям только заводит, и Северус начинает двигаться нарочито медленно и, пропуская, наконец, член в горло, замирает и утробно рычит. Стон сзади становится громче, а Дамблдор шепчет:
— Покажи себя, мой мальчик… сделай приятное нашему гостю…
Северус неторопливо оглаживает ягодицы и разводит их в стороны. Наградой ему служит тихий всхлип сзади и ласковое поглаживание по голове:
— Хороший мальчик… а теперь растяни себя…
Не прекращая сосать, Северус начинает разминать двумя пальцами колечко мышц и не успевает подумать, что насухую будет неприятно, как в руку ему тыкается баночка, метко отлеветированная заботливым незнакомцем.
Страница 1 из 3
