Фандом: Гарри Поттер. В конце концов, то место, к которому она так долго стремилась, находилось совсем рядом: нужно было только протянуть руку и открыть дверь.
Добавить в моё избранное
9 мин, 33 сек 16911
Не то чтобы Панси ненавидела людей, нет. Иногда они её раздражали, иногда веселили, но чаще всего казались нелепыми и бесполезными, как красная помада на лице престарелой кокетки.
Пошло и глупо.
— Паркинсон! К директору.
У Дафны лицо бледное, холёное, заносчивое, только в глазах притаился страх, едкий и мутный. У них всех, но об этом не принято было говорить на Слизерине — дурной тон и всё такое. Дурным тоном сейчас считалось многое: рыжие волосы, испорченное зелье, отработка у Хагрида.
Но самым неприличным было сочувствие к тем другим, кто не вернулся осенью в Хогвартс. К недоволшебникам. За него наказывали — у «милашки Алекто», как все называли нового преподавателя маггловеденья, была огромная коллекция плетей и розог.
«Хочешь что-то сделать хорошо — делай своими руками», — любила повторять она, беря очередную игрушку для пыток. Поговаривали, что она часами могла развлекаться с провинившимся учеником, удерживая его в сознании. Никто не понимал, как ей это удавалось, но результат, так сказать, был на лицо. Во всех смыслах.
Панси ужасно не хотела идти к профессору Снейпу — банально боялась. Визиты в кабинет директора никогда и никому не сулили ничего хорошего. Но и не пойти нельзя: за непослушание наказывали отработкой.
— Мисс Паркинсон, у меня для вас есть новости.
В голосе у профессора Снейпа усталость и скука, такие же привычные, как насморк поздней осенью. Панси улыбнулась, вежливо и чуточку удивлённо, ровно настолько, чтобы показаться заинтересованной, но ни в коем случае — равнодушной.
Равнодушие так же опасно, как и сочувствие.
Снейп протянул ей письмо, запечатанное синей сургучной печатью. Панси спрятала его в карман мантии, поблагодарила и ушла. Она продолжала улыбаться на обеде в Большем зале, на трансфигурации и чарах. До боли растягивала губы, отчего казалось, что лицо вот-вот треснет, как гипсовая маска, и обнажит всё, что под ней спрятано.
И лишь вечером, задёрнув полог в спальне, она позволила себе разреветься, спрятав лицо в подушку. В её кармане лежало письмо с синей печатью, означающей, что ей оказали честь стать Пожирателем смерти.
Честь, от которой невозможно было отказаться.
Когда становилось совсем плохо, Панси доставала из кармана камень, гладкий и чёрный. На нём было искусно вырезано лицо волшебника с резкими, отталкивающими чертами. Прикладывала его к виску и закрывала глаза, в тот же миг переносясь из опостылевшей реальности в уютную комнату, которая освещалась пламенем, горевшим в очаге.
Позади неё стояло кресло, в котором сидел волшебник. Он никогда с ней не говорил — она никогда не смотрела ему в лицо, не могла долго выдерживать этот взгляд. В комнате вкусно пахло жареным мясом и специями, а ещё травами, отчего у Панси немного кружилась голова, а рот наполнялся слюной.
Она садилась на пол, усланный пушистым ковром, и грелась возле очага. Иногда рассматривала посох, лежащий на коленях волшебника — Панси изучила его до малейших царапин; на одной стороне он заканчивался массивным набалдашником, внутри которого поблёскивал кристалл.
Сегодня на полу лежал пушистый плед, будто созданный для того, чтобы под ним прятаться от проблем. Панси набросила его на плечи, ощутив, как шерсть неприятно колет кожу, но в нём было тепло и совсем не страшно, будто вместо тонкой ткани заворачиваешься в броню.
— Спасибо, — сказала Панси, рискнув посмотреть на волшебника.
Он, казалось, совершенно не обращал на неё внимания, словно её здесь и сейчас не существовало. Но где было здесь и сейчас? Паркинсон не знала. Всё, что её окружало, было похоже на сон или воспоминание, запечатлённое в камне, но кем и для кого — об этом можно было только догадываться.
— Кто вы? — спросила она, снова попытавшись завязать разговор.
Разговор не завязывался, более того: Панси впервые за всё время, проведённое здесь, ощутила себя неуютно, словно была воровкой, обманом проникшей в это место. Впрочем, так оно и было: камень она стащила из кабинета директора. Несмотря на то, что профессор Снейп занял место Дамблдора, вещи убитого до сих пор оставались на старых местах. В тот день её, как старосту школы, вызвали на еженедельное собрание. Она увидела камень случайно. Подумала, рассматривая резьбу: «Какая безвкусица!» — но всё же положила в карман.
Да так и забыла о нём, и лишь спустя месяц случайно нашла и так же случайно, крепко сжав в кулаке, узнала о скрытых свойствах. С того времени он стал её убежищем, которое было гораздо надёжнее, чем дурман от алкоголя или пустота после зелья сна без сновидений.
— Неправильный вопрос, — сказал он, посмотрев на неё в упор.
Его глаза были тёмными и пустыми, мёртвыми. Не выдержав, Панси отвела взгляд, зная, что это невежливо и малодушно, но ничего не смогла с собой поделать.
— Я не понимаю.
— Моё имя тебя не интересует.
Пошло и глупо.
— Паркинсон! К директору.
У Дафны лицо бледное, холёное, заносчивое, только в глазах притаился страх, едкий и мутный. У них всех, но об этом не принято было говорить на Слизерине — дурной тон и всё такое. Дурным тоном сейчас считалось многое: рыжие волосы, испорченное зелье, отработка у Хагрида.
Но самым неприличным было сочувствие к тем другим, кто не вернулся осенью в Хогвартс. К недоволшебникам. За него наказывали — у «милашки Алекто», как все называли нового преподавателя маггловеденья, была огромная коллекция плетей и розог.
«Хочешь что-то сделать хорошо — делай своими руками», — любила повторять она, беря очередную игрушку для пыток. Поговаривали, что она часами могла развлекаться с провинившимся учеником, удерживая его в сознании. Никто не понимал, как ей это удавалось, но результат, так сказать, был на лицо. Во всех смыслах.
Панси ужасно не хотела идти к профессору Снейпу — банально боялась. Визиты в кабинет директора никогда и никому не сулили ничего хорошего. Но и не пойти нельзя: за непослушание наказывали отработкой.
— Мисс Паркинсон, у меня для вас есть новости.
В голосе у профессора Снейпа усталость и скука, такие же привычные, как насморк поздней осенью. Панси улыбнулась, вежливо и чуточку удивлённо, ровно настолько, чтобы показаться заинтересованной, но ни в коем случае — равнодушной.
Равнодушие так же опасно, как и сочувствие.
Снейп протянул ей письмо, запечатанное синей сургучной печатью. Панси спрятала его в карман мантии, поблагодарила и ушла. Она продолжала улыбаться на обеде в Большем зале, на трансфигурации и чарах. До боли растягивала губы, отчего казалось, что лицо вот-вот треснет, как гипсовая маска, и обнажит всё, что под ней спрятано.
И лишь вечером, задёрнув полог в спальне, она позволила себе разреветься, спрятав лицо в подушку. В её кармане лежало письмо с синей печатью, означающей, что ей оказали честь стать Пожирателем смерти.
Честь, от которой невозможно было отказаться.
Когда становилось совсем плохо, Панси доставала из кармана камень, гладкий и чёрный. На нём было искусно вырезано лицо волшебника с резкими, отталкивающими чертами. Прикладывала его к виску и закрывала глаза, в тот же миг переносясь из опостылевшей реальности в уютную комнату, которая освещалась пламенем, горевшим в очаге.
Позади неё стояло кресло, в котором сидел волшебник. Он никогда с ней не говорил — она никогда не смотрела ему в лицо, не могла долго выдерживать этот взгляд. В комнате вкусно пахло жареным мясом и специями, а ещё травами, отчего у Панси немного кружилась голова, а рот наполнялся слюной.
Она садилась на пол, усланный пушистым ковром, и грелась возле очага. Иногда рассматривала посох, лежащий на коленях волшебника — Панси изучила его до малейших царапин; на одной стороне он заканчивался массивным набалдашником, внутри которого поблёскивал кристалл.
Сегодня на полу лежал пушистый плед, будто созданный для того, чтобы под ним прятаться от проблем. Панси набросила его на плечи, ощутив, как шерсть неприятно колет кожу, но в нём было тепло и совсем не страшно, будто вместо тонкой ткани заворачиваешься в броню.
— Спасибо, — сказала Панси, рискнув посмотреть на волшебника.
Он, казалось, совершенно не обращал на неё внимания, словно её здесь и сейчас не существовало. Но где было здесь и сейчас? Паркинсон не знала. Всё, что её окружало, было похоже на сон или воспоминание, запечатлённое в камне, но кем и для кого — об этом можно было только догадываться.
— Кто вы? — спросила она, снова попытавшись завязать разговор.
Разговор не завязывался, более того: Панси впервые за всё время, проведённое здесь, ощутила себя неуютно, словно была воровкой, обманом проникшей в это место. Впрочем, так оно и было: камень она стащила из кабинета директора. Несмотря на то, что профессор Снейп занял место Дамблдора, вещи убитого до сих пор оставались на старых местах. В тот день её, как старосту школы, вызвали на еженедельное собрание. Она увидела камень случайно. Подумала, рассматривая резьбу: «Какая безвкусица!» — но всё же положила в карман.
Да так и забыла о нём, и лишь спустя месяц случайно нашла и так же случайно, крепко сжав в кулаке, узнала о скрытых свойствах. С того времени он стал её убежищем, которое было гораздо надёжнее, чем дурман от алкоголя или пустота после зелья сна без сновидений.
— Неправильный вопрос, — сказал он, посмотрев на неё в упор.
Его глаза были тёмными и пустыми, мёртвыми. Не выдержав, Панси отвела взгляд, зная, что это невежливо и малодушно, но ничего не смогла с собой поделать.
— Я не понимаю.
— Моё имя тебя не интересует.
Страница 1 из 3
