Фандом: Ориджиналы. Зарисовка о том, как шаг за шагом на ватмане появляется черно-белый зимний пейзаж.
Добавить в моё избранное
2 мин, 28 сек 958
Передо мной лежит лист бумаги. Плотный, пока еще чистый ватман — почти такой же белый, как поле, посередине которого расположился мой дом, словно затерявшийся среди бескрайних снегов.
Из десятка баночек с гуашью выбираю три — черную, белую и желтую, приношу в стакане воды, вытаскиваю из футляра большую мягкую кисть и небрежными мазками накладываю густую массу: черную — на верхнюю половину листа, белую — на нижнюю.
Канделябр на пять свечей тускло освещает стол и ватман, бросает тени на окно, и в неровном свете я отчетливо вижу горсти хлопьев, невиданными бабочками бьющиеся в окна дома. Безуспешно. Они лишь оседают на подоконник, чтобы больше никогда не взлететь, собственным весом сминая ажурные узоры на крылышках, и постепенно превращаясь в уродливую заледеневшую массу, которую приходится сбрасывать на землю.
В вентиляционной трубе завывает ветер — то глухо — и тогда весь дом словно дрожит в тон тяжелому низкому звуку, то высоко — словно чей-то надрывный крик разносится по округе.
… Осторожно смешиваю на палитре белую и черную краску — только бы не просчитаться в пропорции, не размешивать слишком долго — мне нужен неоднородный серый цвет, легкими мазками ложащийся на черно-белый фон. Вертикальные и горизонтальные линии — крыльцо, стены, крыша — силуэт дома. Быстро закрашиваю пространство внутри, не давая влажной кисти смешать, изменить оттенки. Добавляю еще немного черного — и вот уже можно обозначить провалы окон, ставни, разбросать вокруг несколько обнаженных деревьев, чьи тонкие ветки так и гнутся под напором ветра, безжалостно сдувающего призрачную снежную бахрому…
Немного отхожу в глубь комнаты, издалека любуясь лаконичностью черно-белого пейзажа и терпеливо дожидаясь, пока высохнут краски. Слушаю бурю. На ум отчего-то приходят слова, въевшиеся глубоко в память еще в детстве:
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Февраль… Дедушки нет уже больше двух лет, но я, раз в год рисуя зимний пейзаж, по-прежнему вспоминаю его тихий дом посреди поля — почти такой же, как мой собственный…
Открываю баночку с желтой гуашью — ее мне надо совсем чуть-чуть, на кончике кисти. Ставлю несколько точек и тут же, не давая высохнуть, добавляю белого — и вот уже теплый свет льется из окон дома, наполняя теплом рисунок и мою душу… Осталось совсем чуть-чуть.
Прохожусь белой краской по крыше и крыльцу дома — пусть будут сугробы, словно хозяева не находят сил освободить дом от этой тяжести… Хорошо помню, как в последний год крыльцо дедушкиного дома натужно вибрировало под тяжестью сугробов, а окна наполовину скрылись за ледяной массой на отливах… Дом враз стал каким-то ветхим, словно состарившись вместе с хозяином, и теперь медленно умирал, доживая последние дни.
… Беру из деревянного пенала жесткую кисть со щетиной и, немного разбавив всю ту же белую гуашь, пальцами разбрызгиваю белоснежные капли по всему рисунку. Забываюсь и совершенно пропускаю момент, когда брызги сплошь покрывают не только ватман, но и стол, падают на паркет, оседают на канделябре… Пусть. В голове всегда будет звучать голос дедушки, под аккомпанемент февральской непогоды читающего мне стихи:
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела…
Используемся фрагмент стихотворения Пастернака «Зимняя ночь».
Из десятка баночек с гуашью выбираю три — черную, белую и желтую, приношу в стакане воды, вытаскиваю из футляра большую мягкую кисть и небрежными мазками накладываю густую массу: черную — на верхнюю половину листа, белую — на нижнюю.
Канделябр на пять свечей тускло освещает стол и ватман, бросает тени на окно, и в неровном свете я отчетливо вижу горсти хлопьев, невиданными бабочками бьющиеся в окна дома. Безуспешно. Они лишь оседают на подоконник, чтобы больше никогда не взлететь, собственным весом сминая ажурные узоры на крылышках, и постепенно превращаясь в уродливую заледеневшую массу, которую приходится сбрасывать на землю.
В вентиляционной трубе завывает ветер — то глухо — и тогда весь дом словно дрожит в тон тяжелому низкому звуку, то высоко — словно чей-то надрывный крик разносится по округе.
… Осторожно смешиваю на палитре белую и черную краску — только бы не просчитаться в пропорции, не размешивать слишком долго — мне нужен неоднородный серый цвет, легкими мазками ложащийся на черно-белый фон. Вертикальные и горизонтальные линии — крыльцо, стены, крыша — силуэт дома. Быстро закрашиваю пространство внутри, не давая влажной кисти смешать, изменить оттенки. Добавляю еще немного черного — и вот уже можно обозначить провалы окон, ставни, разбросать вокруг несколько обнаженных деревьев, чьи тонкие ветки так и гнутся под напором ветра, безжалостно сдувающего призрачную снежную бахрому…
Немного отхожу в глубь комнаты, издалека любуясь лаконичностью черно-белого пейзажа и терпеливо дожидаясь, пока высохнут краски. Слушаю бурю. На ум отчего-то приходят слова, въевшиеся глубоко в память еще в детстве:
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Февраль… Дедушки нет уже больше двух лет, но я, раз в год рисуя зимний пейзаж, по-прежнему вспоминаю его тихий дом посреди поля — почти такой же, как мой собственный…
Открываю баночку с желтой гуашью — ее мне надо совсем чуть-чуть, на кончике кисти. Ставлю несколько точек и тут же, не давая высохнуть, добавляю белого — и вот уже теплый свет льется из окон дома, наполняя теплом рисунок и мою душу… Осталось совсем чуть-чуть.
Прохожусь белой краской по крыше и крыльцу дома — пусть будут сугробы, словно хозяева не находят сил освободить дом от этой тяжести… Хорошо помню, как в последний год крыльцо дедушкиного дома натужно вибрировало под тяжестью сугробов, а окна наполовину скрылись за ледяной массой на отливах… Дом враз стал каким-то ветхим, словно состарившись вместе с хозяином, и теперь медленно умирал, доживая последние дни.
… Беру из деревянного пенала жесткую кисть со щетиной и, немного разбавив всю ту же белую гуашь, пальцами разбрызгиваю белоснежные капли по всему рисунку. Забываюсь и совершенно пропускаю момент, когда брызги сплошь покрывают не только ватман, но и стол, падают на паркет, оседают на канделябре… Пусть. В голове всегда будет звучать голос дедушки, под аккомпанемент февральской непогоды читающего мне стихи:
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела…
Используемся фрагмент стихотворения Пастернака «Зимняя ночь».
