Провинциальный промышленно-торговый городок никогда не знал никаких беспокойств, грабежи были мелкими и редкими, а маньяков было максимум двое за год. Но не теперь, когда чудовища выбрали этот энный городок «колизеем» для Игры. Игры, куда они зовут самых сумасшедших, кровавых и ужасных убийц и маньяков, которые убивают лишь потому, что им это нравится, а зовут для того, чтобы они просто убивали друг друга, забавляя чудовищ, а в конце победителя ждёт невозможный приз.
Добавить в моё избранное
194 мин, 19 сек 4552
— Хахаха! Предсказуемый ответ, девочка! — улыбнулось шире Безумие. — Но я тебя научу, потому что мне не остаётся другого выбора. Есть только одна вещь, в которой мы с тобой абсолютно одинаковы.
— И что же это?
— Мы оба непреодолимо сильно хотим существовать. Даже зная, что наша жизнь бессмысленна, трудна и приносит только боль, мы оба ужасно хотим продолжать своё существование. Интересно, почему? Быть может, потому, что это инстинкт каждого паразита — существовать чтобы всем досаждать?
— Может быть, — улыбнулась Хороми. — Так что с обучением?
— А-а-а, обучение? — спросило Безумие и улыбнулось ещё шире прежнего, хотя, казалось, дальше некуда. — Ты готова ко всему?
Хороми кивнула.
— Тогда… — раскрыло глаза Безумие. — Защищайся.
Оно невообразимо быстро понеслось на Хороми, схватило её за ворот и с силой бросило в одну из колонн. На колонне образовались трещины. Безумие подошло к ней и снова схватило:
— Дерись! — крикнуло оно и, подбросив её в воздухе, словно соломенную игрушку, отбросило прочь.
Хороми пролетела ползала и ещё четверть прокатилась по плиткам на полу. Она тяжело поднялась, опираясь на локоть. Всё тело болело — Безумие было сильно и не собиралось жалеть того, кто сделал его Безумием.
— Ну же, Хороми! Жизнь — это борьба. Из нас двоих пока что живу я, а ты лишь существуешь. Отказываясь бороться, ты сваливаешь эту обязанность на меня, а сама плывёшь по течению, как дерьмо по канализации. Это наше поле боя — я не смогу тебя убить и буду избивать, принося боль, пока ты не научишься жить сама. Научив жить меня, ты сама забыла, что это такое. Разве я не право?!
Хороми усмехнулась криво, и из её рта упала капля её крови:
— Ты право, безусловно. Именно поэтому я здесь. Я забыла, как жить потому, что забыла, как чувствовать. Я такое же чудовище, как ты. Просто я чудовище, которое в своём уме.
Безумие ещё раз отшвырнуло её и вновь мгновенно оказалось перед ней:
— Что ты там лепечешь, неженка? Я не расслышало.
Хороми откашлялась кровью и отёрла её с подбородка.
— Неженка? Зовёшь меня так, хотя избило до полусмерти, не услышав от меня даже шипения?
— Ты начинаешь меня конкретно бесить, Хороми Эмит. Я уже начинаю сомневаться в том, что я тебя оставлю в живых.
Девушка встала, качаясь на предательски дрожащих ногах:
— Зовёшь меня своим же именем? — улыбнулась она. — Не забывай, что я это ты, разве не ты мне это говорило? Не оставишь в живых? Не ври себе — если ты меня убьёшь, я тоже свернусь где-то в уголке сознания, чтобы однажды вернуться.
— Интересно, а если я это сделаю, может, тогда ты станешь Безумием, а я стану Разумом?! — засмеялось оно. — Чёрт, до чего же смешно! Так смешон этот круг мыслей!
— Хочешь отомстить — валяй, ты же знаешь, что я легко могу вытерпеть любую боль.
— В том-то и проблема. Когда ты бьёшь жертву, а она не кричит, не являет муки ада, ты не чувствуешь удовольствия, — развело руками Безумие. — А ещё не чувствуешь удовольствия, когда твоя жертва слаба. Так что дерись, иначе для меня этот поединок потеряет всякий смысл.
Безумие внезапно сделало странное движение руками, и из-за его спины поднялись, словно змеи, ремни смирительной рубашки, в которую оно было одето. Ремни понеслись на Хороми, она попыталась отскочить, но ей это не удалось. Ремни крепко связали её и, не отпуская, ударили об одну колонну, протащили по другой, третьей и наконец бросили на пол. Послышался хруст.
— Ой-ой, кажется, ты мне шею сломало, — донеслось из поднявшегося облака пыли.
Хороми встала и, руками обхватив голову, повернула её. Опять послышался хруст.
— Ой, ну извини, не рассчитало, — снова развело руками Безумие.
— А вообще, мы действительно друг друга стоим. Знаешь почему? Потому что вместе мы составляем одного отвратительнейшего человека, которого почему-то все считают на самом деле хорошим.
— Отвратительный человек остаётся отвратительным человеком, будь он с понятием чести, или без него, глупцы, — сказало кому-то Безумие, хотя было осведомлено о том, что никто, кроме Хороми, его не услышит. — Ещё не надоело терпеть?
— Ещё не надоело терзать?
Безумие сняло улыбку, крикнув в гневе:
— Да, надоело! Я же знаю, чёрт возьми, что если бы тебе надо было, ты бы меня сделала! А ты берёшь и играешь со мной! Я, может, и плохо влияю на тебя, превращая в садиста, но не в мазохиста же!
— Глупое Безумие, — усмехнулась Хороми. — Мы ведь с тобой — одно целое. Всё, что чувствуешь ты, чувствую и я. И всё, что чувствую я, чувствуешь и ты. Думаешь, я не знаю, что все удары, которые ты мне наносило, ты тоже ощущало?
Безумие едва не зарычало:
— Заткни свой рот, поганый ангелочек!
— Ах да, совсем забыла, — сказала Хороми. — Здесь, в душе, у меня же есть крылья.
— И что же это?
— Мы оба непреодолимо сильно хотим существовать. Даже зная, что наша жизнь бессмысленна, трудна и приносит только боль, мы оба ужасно хотим продолжать своё существование. Интересно, почему? Быть может, потому, что это инстинкт каждого паразита — существовать чтобы всем досаждать?
— Может быть, — улыбнулась Хороми. — Так что с обучением?
— А-а-а, обучение? — спросило Безумие и улыбнулось ещё шире прежнего, хотя, казалось, дальше некуда. — Ты готова ко всему?
Хороми кивнула.
— Тогда… — раскрыло глаза Безумие. — Защищайся.
Оно невообразимо быстро понеслось на Хороми, схватило её за ворот и с силой бросило в одну из колонн. На колонне образовались трещины. Безумие подошло к ней и снова схватило:
— Дерись! — крикнуло оно и, подбросив её в воздухе, словно соломенную игрушку, отбросило прочь.
Хороми пролетела ползала и ещё четверть прокатилась по плиткам на полу. Она тяжело поднялась, опираясь на локоть. Всё тело болело — Безумие было сильно и не собиралось жалеть того, кто сделал его Безумием.
— Ну же, Хороми! Жизнь — это борьба. Из нас двоих пока что живу я, а ты лишь существуешь. Отказываясь бороться, ты сваливаешь эту обязанность на меня, а сама плывёшь по течению, как дерьмо по канализации. Это наше поле боя — я не смогу тебя убить и буду избивать, принося боль, пока ты не научишься жить сама. Научив жить меня, ты сама забыла, что это такое. Разве я не право?!
Хороми усмехнулась криво, и из её рта упала капля её крови:
— Ты право, безусловно. Именно поэтому я здесь. Я забыла, как жить потому, что забыла, как чувствовать. Я такое же чудовище, как ты. Просто я чудовище, которое в своём уме.
Безумие ещё раз отшвырнуло её и вновь мгновенно оказалось перед ней:
— Что ты там лепечешь, неженка? Я не расслышало.
Хороми откашлялась кровью и отёрла её с подбородка.
— Неженка? Зовёшь меня так, хотя избило до полусмерти, не услышав от меня даже шипения?
— Ты начинаешь меня конкретно бесить, Хороми Эмит. Я уже начинаю сомневаться в том, что я тебя оставлю в живых.
Девушка встала, качаясь на предательски дрожащих ногах:
— Зовёшь меня своим же именем? — улыбнулась она. — Не забывай, что я это ты, разве не ты мне это говорило? Не оставишь в живых? Не ври себе — если ты меня убьёшь, я тоже свернусь где-то в уголке сознания, чтобы однажды вернуться.
— Интересно, а если я это сделаю, может, тогда ты станешь Безумием, а я стану Разумом?! — засмеялось оно. — Чёрт, до чего же смешно! Так смешон этот круг мыслей!
— Хочешь отомстить — валяй, ты же знаешь, что я легко могу вытерпеть любую боль.
— В том-то и проблема. Когда ты бьёшь жертву, а она не кричит, не являет муки ада, ты не чувствуешь удовольствия, — развело руками Безумие. — А ещё не чувствуешь удовольствия, когда твоя жертва слаба. Так что дерись, иначе для меня этот поединок потеряет всякий смысл.
Безумие внезапно сделало странное движение руками, и из-за его спины поднялись, словно змеи, ремни смирительной рубашки, в которую оно было одето. Ремни понеслись на Хороми, она попыталась отскочить, но ей это не удалось. Ремни крепко связали её и, не отпуская, ударили об одну колонну, протащили по другой, третьей и наконец бросили на пол. Послышался хруст.
— Ой-ой, кажется, ты мне шею сломало, — донеслось из поднявшегося облака пыли.
Хороми встала и, руками обхватив голову, повернула её. Опять послышался хруст.
— Ой, ну извини, не рассчитало, — снова развело руками Безумие.
— А вообще, мы действительно друг друга стоим. Знаешь почему? Потому что вместе мы составляем одного отвратительнейшего человека, которого почему-то все считают на самом деле хорошим.
— Отвратительный человек остаётся отвратительным человеком, будь он с понятием чести, или без него, глупцы, — сказало кому-то Безумие, хотя было осведомлено о том, что никто, кроме Хороми, его не услышит. — Ещё не надоело терпеть?
— Ещё не надоело терзать?
Безумие сняло улыбку, крикнув в гневе:
— Да, надоело! Я же знаю, чёрт возьми, что если бы тебе надо было, ты бы меня сделала! А ты берёшь и играешь со мной! Я, может, и плохо влияю на тебя, превращая в садиста, но не в мазохиста же!
— Глупое Безумие, — усмехнулась Хороми. — Мы ведь с тобой — одно целое. Всё, что чувствуешь ты, чувствую и я. И всё, что чувствую я, чувствуешь и ты. Думаешь, я не знаю, что все удары, которые ты мне наносило, ты тоже ощущало?
Безумие едва не зарычало:
— Заткни свой рот, поганый ангелочек!
— Ах да, совсем забыла, — сказала Хороми. — Здесь, в душе, у меня же есть крылья.
Страница 40 из 53
