Фандом: Изумрудный город. Звездолёт «Диавона» готовится к отлёту, а экипаж — к криосну. Рабов-арзаков уже усыпили, очередь — за господами-менвитами.
Добавить в моё избранное
14 мин, 44 сек 16293
Я смотрю на тебя сквозь тусклое стекло крио-ячейки. Вижу твой точёный профиль, резко выделяющийся на белом фоне оболочки. Даже погружённый в анабиоз, ты не можешь расслабиться — я вижу тени в уголках твоего рта и горькую складку между бровями.
Что снится тебе, малыш? Что тревожит? Будущее? Прошлое?
Совсем скоро заберётся в такую же ячейку старый сентиментальный болван — твой хозяин — и так же, как и ты, отправится в царство снов на долгие годы полёта. Как знать, может быть, мы и встретимся с тобой там?
Хорошо, что в анабиоз решили уложить весь экипаж — и рабов, и господ. Как бы я провёл эти семнадцать лет без того, кто был мне опорой все предшествующие этому полёту годы?
… Знаешь, малыш, а ведь мы бы могли с тобой никогда и не встретиться. Когда я решил, что мне в дом нужен ещё один раб, я вовсе не собирался покупать его в рабочем лагере. Связи позволяли найти требуемое и в более, так сказать, приличных местах. Но, видимо, там, где пишутся судьбы людей, всё было решено до нас и за нас.
Однажды я ехал к неким людям — как раз смотреть рабов, которых они продавали по объявлению. И проезжал мимо рабского лагеря. Необъяснимым образом мотор машины заглох как раз в виду лагерных ворот. Теперь я понимаю — то была судьба, малыш, но тогда я ощутил лишь нешуточную досаду: у меня срывался важный визит, а торчать в этой дикой пустынной местности и ковыряться в моторе у меня не было никакого желания.
Охранники лагеря, увидев с вышки мои затруднения, сообщили коменданту. Тот пригласил меня к себе на чашку чая и был настолько любезен, что прислал техников посмотреть, что с машиной. Мы разговорились, и я вскользь упомянул, что еду смотреть рабов с целью купить себе одного. Комендант просиял и сообщил, что у него как раз есть несколько на продажу и предложил посмотреть. Я согласился — чтобы вернуть ему ответную любезность. Хотя с самого начала решил, что никого не куплю. Мне не нужны были лагерные рабы.
Я понял, что ошибся, когда среди одинаково безучастных лиц выстроенных шеренгой рабов мне вдруг почудилось что-то… странное, нелогичное. Чего в этом месте и в это время уж точно не могло быть.
… Я так понимаю, Алита однажды разболтала тебе, что я, дескать, купил тебя из-за того, что ты оказался похож на Сон-Ра, моего погибшего старшего сына. Конечно, разболтала. Иначе бы однажды я не увидел тебя в своей библиотеке с раскрытым фотоальбомом в руках. Так вот: она не права. Точнее — не совсем права. Я купил тебя ещё и потому, что… посмотрел в твои глаза.
Чтобы показать товар лицом, комендант лагеря не стал вас гипнотизировать. Но только в твоих глазах, малыш, я уловил живое выражение. Знаешь, как смотрят волки, когда их загоняешь к последнему рубежу, откуда нет спасения, и готовишься выстрелить? В их глазах — отчаяние, ненависть, бессильная горечь… и… крошечная, безумная искорка надежды: а вдруг повезёт? А вдруг — осечка? А вдруг…
Ты смотрел так же, мой мальчик. Внешне ты был так покорен и слаб, но глаза! Глаза на твоём лице жили какой-то своей, отдельной от тебя жизнью и совсем не вязались с обликом заморённого, покрытого ссадинами и синяками жалкого раба.
Комендант тогда рассердился, назвал тебя проблемным рабом и накричал на своего заместителя за то, что тот выставил перед приличным покупателем «порченый товар». Приказал охранникам увести тебя… Но я остановил его.
Что тогда двигало мной — сам не знаю. Но в итоге я позвонил тем, к кому ехал, и отменил визит. А ты навсегда покинул лагерь, сжавшись на заднем сидении моей машины. Которая, кстати, тут же пришла в себя и легко завелась. Мистика? Очень может быть…
Тогда я ещё не знал и не мог даже предположить, что вот эта моя спонтанная и в высшей степени странная покупка «проблемного» лагерного раба перевернёт всю мою жизнь с ног на голову. Или наоборот — с головы на ноги, как тому и дОлжно быть?
Как же мы непросто привыкали один к другому! Я — к твоим иногда совсем не рабским словам, реакциям, поступкам, ты — к тому, что тебя наконец-то не мучают и не унижают. Но, честно говоря, твои повадки моего, как выражался тогда Вик, фамильного привидения иногда не на шутку раздражали меня. Случалось и так, что мне страшно хотелось наорать на тебя, без жалости оттрепать за волосы, ударить… В общем, поступить так, как иные мои соплеменники поступают с рабами, которые начали много о себе мнить. Но вдруг я натыкался на твой взгляд… и словно укрощённый хищник опускал шерсть на загривке и прятал ощерённые клыки. Как у тебя это получалось — успокаивать одним своим видом, одним взглядом — я и до сих пор не понимаю. Вик утверждает, что это потому, что ты — мегранец, и в тебе наверняка спит какая-нибудь присущая твоему маленькому, но уникальному народу «аномальность». Что ж, всё может быть. Но пока что никаких «аномальностей» я в тебе не наблюдаю. Ну, разве что, кроме твоей невероятной, почти жертвенной покорности и открытости, даже распахнутости любым, даже самым диким приказам.
Что снится тебе, малыш? Что тревожит? Будущее? Прошлое?
Совсем скоро заберётся в такую же ячейку старый сентиментальный болван — твой хозяин — и так же, как и ты, отправится в царство снов на долгие годы полёта. Как знать, может быть, мы и встретимся с тобой там?
Хорошо, что в анабиоз решили уложить весь экипаж — и рабов, и господ. Как бы я провёл эти семнадцать лет без того, кто был мне опорой все предшествующие этому полёту годы?
… Знаешь, малыш, а ведь мы бы могли с тобой никогда и не встретиться. Когда я решил, что мне в дом нужен ещё один раб, я вовсе не собирался покупать его в рабочем лагере. Связи позволяли найти требуемое и в более, так сказать, приличных местах. Но, видимо, там, где пишутся судьбы людей, всё было решено до нас и за нас.
Однажды я ехал к неким людям — как раз смотреть рабов, которых они продавали по объявлению. И проезжал мимо рабского лагеря. Необъяснимым образом мотор машины заглох как раз в виду лагерных ворот. Теперь я понимаю — то была судьба, малыш, но тогда я ощутил лишь нешуточную досаду: у меня срывался важный визит, а торчать в этой дикой пустынной местности и ковыряться в моторе у меня не было никакого желания.
Охранники лагеря, увидев с вышки мои затруднения, сообщили коменданту. Тот пригласил меня к себе на чашку чая и был настолько любезен, что прислал техников посмотреть, что с машиной. Мы разговорились, и я вскользь упомянул, что еду смотреть рабов с целью купить себе одного. Комендант просиял и сообщил, что у него как раз есть несколько на продажу и предложил посмотреть. Я согласился — чтобы вернуть ему ответную любезность. Хотя с самого начала решил, что никого не куплю. Мне не нужны были лагерные рабы.
Я понял, что ошибся, когда среди одинаково безучастных лиц выстроенных шеренгой рабов мне вдруг почудилось что-то… странное, нелогичное. Чего в этом месте и в это время уж точно не могло быть.
… Я так понимаю, Алита однажды разболтала тебе, что я, дескать, купил тебя из-за того, что ты оказался похож на Сон-Ра, моего погибшего старшего сына. Конечно, разболтала. Иначе бы однажды я не увидел тебя в своей библиотеке с раскрытым фотоальбомом в руках. Так вот: она не права. Точнее — не совсем права. Я купил тебя ещё и потому, что… посмотрел в твои глаза.
Чтобы показать товар лицом, комендант лагеря не стал вас гипнотизировать. Но только в твоих глазах, малыш, я уловил живое выражение. Знаешь, как смотрят волки, когда их загоняешь к последнему рубежу, откуда нет спасения, и готовишься выстрелить? В их глазах — отчаяние, ненависть, бессильная горечь… и… крошечная, безумная искорка надежды: а вдруг повезёт? А вдруг — осечка? А вдруг…
Ты смотрел так же, мой мальчик. Внешне ты был так покорен и слаб, но глаза! Глаза на твоём лице жили какой-то своей, отдельной от тебя жизнью и совсем не вязались с обликом заморённого, покрытого ссадинами и синяками жалкого раба.
Комендант тогда рассердился, назвал тебя проблемным рабом и накричал на своего заместителя за то, что тот выставил перед приличным покупателем «порченый товар». Приказал охранникам увести тебя… Но я остановил его.
Что тогда двигало мной — сам не знаю. Но в итоге я позвонил тем, к кому ехал, и отменил визит. А ты навсегда покинул лагерь, сжавшись на заднем сидении моей машины. Которая, кстати, тут же пришла в себя и легко завелась. Мистика? Очень может быть…
Тогда я ещё не знал и не мог даже предположить, что вот эта моя спонтанная и в высшей степени странная покупка «проблемного» лагерного раба перевернёт всю мою жизнь с ног на голову. Или наоборот — с головы на ноги, как тому и дОлжно быть?
Как же мы непросто привыкали один к другому! Я — к твоим иногда совсем не рабским словам, реакциям, поступкам, ты — к тому, что тебя наконец-то не мучают и не унижают. Но, честно говоря, твои повадки моего, как выражался тогда Вик, фамильного привидения иногда не на шутку раздражали меня. Случалось и так, что мне страшно хотелось наорать на тебя, без жалости оттрепать за волосы, ударить… В общем, поступить так, как иные мои соплеменники поступают с рабами, которые начали много о себе мнить. Но вдруг я натыкался на твой взгляд… и словно укрощённый хищник опускал шерсть на загривке и прятал ощерённые клыки. Как у тебя это получалось — успокаивать одним своим видом, одним взглядом — я и до сих пор не понимаю. Вик утверждает, что это потому, что ты — мегранец, и в тебе наверняка спит какая-нибудь присущая твоему маленькому, но уникальному народу «аномальность». Что ж, всё может быть. Но пока что никаких «аномальностей» я в тебе не наблюдаю. Ну, разве что, кроме твоей невероятной, почти жертвенной покорности и открытости, даже распахнутости любым, даже самым диким приказам.
Страница 1 из 4
