Взаимопомощь

А если разрывает боль, то это реальные проблемы с организмом. Найрас знал это.

Он не знал, что люди говорят о сердце, которое не орган. О сердце, которым любят, чувствуют.

Ему не знакомо такое понятие как чувственное сердце.

Ну тогда почему в том месте, где этот ораган находится, такое приятное тепло?

Утро

Джек, проснувшись, понял, что так и уснул в комнате дизайнерши, что спала мирным сном. Вспомнив ее вчерашнюю выходку, он решил отомстить и уже знал как. Быстро сходив на кухню и принеся оттуда железную крышку с половником, начал вторым стучать по первому. Джесс протестующе и болезненно промычала, накрыв голову подушкой.

— Вставай, пьянь! Утро наступило и похмелье привалило! Вставай, блять, тебе еще в этот ебаный институт переть, — проголосил он, отбросив «адские штуки», коими их окрестила Менсон.

— Не пойду-у-у, — промычала она, придерживая подушку, которую нагло сорвал парень и плеснул ей в лицо ледяной воды, от чего та заорала. — Охуел, что ли?! Угробить меня решил?!

— Ну, да, а что? — невинно поинтересовался каннибал, сев на кровать. Что-то пробурчав, девушка скатилась с кровати на пол и на четвереньках поползла к ящику, откуда вынула таблетки и, взяв стакан с оставшейся в нем водой, проглотила их, запив жидкостью. Залезать обратно на кровать было лень и Джесс просто разлеглась на полу в позе звезды. Внезапно Найраса кое-что заинтресовало, но он решил зайти издалека и на всякий случай узнать, помнит ли девка про поцелуй или нет. Нет, он не боялся ее реакции и ее саму, но все же было интересно.

— Ты помнишь, что вчера было?

— Да нихуя, блять, — послышалось со стороны пола. — После того, как мы с Эмбер ушли из торгового центра все как будто вырвали из головы. А что? Я что, что-то натворила?

— Ответь сначала на мой вопрос, потом я отвечу на твой, — ехидно сказал каннибал.

— Эх, валяй, — прстонала Джесс, даже не подозревая, о чем будет этот вопрос. Честно, лучше б подозревала и помалкивала в тряпочку.

— Зачем тебе шприцы с успокоительным?

Беспамятство

— Зачем тебе шприцы с успокоительным? — словно эхом разнеслось в ее голове. Пищевод скрутило, казалось, что если потянут — разорвут. На лбу появилась испарина, пальцы задрожали, а в горле пересохло, взгляд беспорядочно начал метаться из стороны в сторону. Благо, она лежала на полу, и парень не видел всего этого, но заметил, что девушка нервничает.

А что она? Она ничего. Если она раскажет ему почему, то что от этого изменится? У этого маньяка, как считала Менсон черствое сердце и до ее жизни и ее несчастий нет дела. Он — маньяк и сочувствовать и чувствовать не может. «Глупые стереотипы», — вдруг проносится мысль в ее голове. Она, что будет как все? Будет считать его, того кто до сих пор не убил ее, ел ее стряпню, монстром? Может, что-то сподвигло его стать таким, а раньше он был обычным человеком. С дефектом глаз, из-за которого его называют не иначе как: «Убожество», «Демон», «Монстр», «Слепой»… Во всем виновато общество. Он не принимает тех, кто хоть как-то отличается от них. Считают изгоем, уродом, всячески издеваются над этим человеком и он в определенный момент не выдерживает и срывается, становясь тем, кем его называли, но теперь те, кто называли, не издеваются, они боятся, срутся от ужаса и вопят, словно свиньи на скотобойне, молят о пощаде, просят не убивать…

Джесс поднялась с пола и села на нем по-турецки, оперев голову о руки, те были уперты в ноги. Да, она не считала его монстром, но лучше ему рассказать как-то коротко и внятно (чего не получится), чтобы не вызвать его гнева, ну, а мало ли разозлится, ибо подумает, что его считают сентиментальным идиотом? Вздохнув поглубже и убрав прядь светлых волос за ухо, она уперла взгляд в пол и начала:

— Ну… после смерти отца я сильно переживала его гибель. Я не могла с ней смирится. Тогда я не ходила в институт и сидела дома и выходила оттуда тогда, когда надо было выгуливать Сема, а в основном сидела дома и рыдала. Мне тогда, — «да и сейчас» решила не добавлять, потому что не хочет жаловаться. — Было очень плохо и больно, казалось, душа разрывается на части и эту боль я не могла ослабить, даже уходя в запой. Потом, когда я более менее отошла от запоя, мне пришла в голову одна единственная мысль — совершить самоубийство. Казалось, это, единственным выходом и освобождением от душевных терзаний. Меня навещали соседи раза два в неделю и наблюдали за мной, а потом, как я внезапно перестала рыдать. Они приносили продукты, пытались успокоить, но я знала, что это лишь показуха. Их просто приставили ко мне, чтоб дел не натворила. Я выучила дни их прихода и, когда их приход не приходился на тот день, когда я решила убить себя — наполнила по-быстрому ванну горячей водой, легла туда и сделала несколько паралеллных моей руке порезов, — показала еле заметные тонкие бледно-розовые полосы на руках.