Фандом: Сотня. Если прийти к Беллами с вопросом, что же значил их один нечаянный поцелуй, то какой можно получить ответ?
Добавить в моё избранное
14 мин, 39 сек 9234
И эта тяжесть оказалась неожиданно приятной, чертовски возбуждающей и напрочь выметающей из головы все мысли.
Но полностью отключиться Мёрфи все же не удалось. В какой-то момент он понял, что такой стремительный поначалу переход от несказанных слов прямо к делу несколько затормозился, вернее, завис на определенной стадии. Нет, безусловно, лежать под Беллами и целоваться с ним было мозговыносительно круто, но это действо несколько затянулось. Даже Мёрфи уже хотел большего, а Беллами и подавно. Но никаких дальнейших шагов он не предпринимал, только бесконечный поцелуй, пышущее жаром тело, жадные руки и трущийся о живот Мёрфи истекающий смазкой предельно набухший член.
У Мёрфи не было практического опыта секса с мужчинами, у Беллами, судя по всему, тоже. И хотя теоретически Мёрфи себе этот процесс примерно вполне представлял и был уверен, что Беллами — тоже, но тот сейчас производил впечатление слегка невменяемого, мягко говоря. Да, если три дня сидеть взаперти и гонять по кругу одни и те же мысли, то можно и не так крышей поехать. Но кто ж в этом виноват?
С обреченной ясностью Мёрфи понял, что из них двоих сейчас остатки мозга есть только у него. И как бы ни хотелось вырубиться и утонуть в руках Белла, но два психа в одной постели — это будет уже слегка перебор.
Приняв решение, Мёрфи обхватил Беллами ногами, приподнимая бедра и недвусмысленно прижимаясь задницей к его члену. Дважды приглашать Беллами не пришлось. Получив направление, его бешеная страсть вернулась с удвоенной силой. Едва пристроившись, Беллами вошел резким толчком, тут же толкаясь снова и снова. Мёрфи, откинувшись, застонал. Было больно, но в сравнении с его обширным опытом в области боли это просто фигня. А осознание, что это Беллами входит в него, двигается в нем, трахает его — забивало все ощущения, многократно перекрывая все остальные чувства.
И теперь можно больше не думать, не задаваться вопросами и не искать ответы. Все выборы сделаны и все рубиконы пройдены, можно с чистой совестью отключиться и погрузиться в новые и такие желанные ощущения: напористо двигающийся в нем член Беллами — член другого мужчины, входящий в него, наполняющий его своей силой, своим ритмом, берущий его, делающий его своим, дарящий чувство растворения, почти потери себя, принадлежности кому-то другому, которому готов отдать все до последней капли, без оглядки и без остатка. И отдать, и отдаться. Лишь бы и дальше слышать прерывающееся дыхание Беллами, чувствовать капли его пота, падающие на живот. Лишь бы не прекращалась эта сладкая боль, эти сильные толчки, когда с каждым движением Беллами почти полностью выходит из него, порождая мимолетное чувство пустоты, а потом снова резким ударом врывается обратно, растягивая до предела, почти заставляя кричать — от боли и наслаждения, но самым краем сознания Мёрфи все еще помнит, что звукоизоляция в каютах не настолько хороша. И он молчит. И хочет большего — еще сильнее, еще больнее, еще безумнее, еще глубже — до темноты в глазах, до потери сознания, до конца.
Очнуться Мёрфи заставила рука Беллами, опустившаяся на его член — сильная, уверенная и совершенно другая, не похожая ни на руку Мёрфи, ни на нежные руки девушек, прикасавшихся к нему. И совмещение этих двух явлений: член Беллами, двигающийся у него внутри, и рука Беллами на его собственном члене — оказалось еще более убойным.
Стон-вскрик Беллами и разлившееся горячее внутри, понимание, что Беллами в него кончил, одновременно почти до боли сжавшаяся рука на его члене — все это выгнуло Мёрфи дугой и тоже заставило кончить.
Беллами рухнул в кровать рядом. Спасибо, что хоть не сверху.
Какое-то время оба молча лежали в тусклом свете ночника, пытаясь отдышаться, сообразить на каком они вообще свете и что это только что было.
Мёрфи очухался первым, полез целоваться и тут же выяснил, что у Беллами снова стояк, словно только что и не он в него кончил. Мёрфи криво улыбнулся и взобрался сверху на лежащего навзничь Беллами.
Короткая игра с поцелуями — пройтись языком и губами по груди Беллами, совсем чуть-чуть подразнить, увернуться от попытавшихся вцепиться ему в волосы загребущих лап. А потом приподняться над бедрами Беллами, нащупать рукой его член и опуститься на него, направляя в себя — поймать удивление в расширившихся темных глазах и уже не отводить взгляда. А потом во все убыстряющемся ритме исступленно трахать себя его членом, приподнимаясь и опускаясь, насаживаясь с каждым разом все глубже.
Мёрфи нравилось смотреть на прилипшие к вспотевшему лбу темные кудри, на припухшую от постоянного закусывания нижнюю губу, на вздымающуюся от тяжелого дыхания мускулистую грудь. И понимать, что сейчас, в эту секунду все это принадлежит ему.
Мёрфи думал, что теперь ритм будет задавать он, но Беллами начал подкидывать бедра, с каждым движением ухитряясь входить все глубже и глубже, хотя каждый раз казалось, что дальше уже некуда. Но Беллами удавалось.
Но полностью отключиться Мёрфи все же не удалось. В какой-то момент он понял, что такой стремительный поначалу переход от несказанных слов прямо к делу несколько затормозился, вернее, завис на определенной стадии. Нет, безусловно, лежать под Беллами и целоваться с ним было мозговыносительно круто, но это действо несколько затянулось. Даже Мёрфи уже хотел большего, а Беллами и подавно. Но никаких дальнейших шагов он не предпринимал, только бесконечный поцелуй, пышущее жаром тело, жадные руки и трущийся о живот Мёрфи истекающий смазкой предельно набухший член.
У Мёрфи не было практического опыта секса с мужчинами, у Беллами, судя по всему, тоже. И хотя теоретически Мёрфи себе этот процесс примерно вполне представлял и был уверен, что Беллами — тоже, но тот сейчас производил впечатление слегка невменяемого, мягко говоря. Да, если три дня сидеть взаперти и гонять по кругу одни и те же мысли, то можно и не так крышей поехать. Но кто ж в этом виноват?
С обреченной ясностью Мёрфи понял, что из них двоих сейчас остатки мозга есть только у него. И как бы ни хотелось вырубиться и утонуть в руках Белла, но два психа в одной постели — это будет уже слегка перебор.
Приняв решение, Мёрфи обхватил Беллами ногами, приподнимая бедра и недвусмысленно прижимаясь задницей к его члену. Дважды приглашать Беллами не пришлось. Получив направление, его бешеная страсть вернулась с удвоенной силой. Едва пристроившись, Беллами вошел резким толчком, тут же толкаясь снова и снова. Мёрфи, откинувшись, застонал. Было больно, но в сравнении с его обширным опытом в области боли это просто фигня. А осознание, что это Беллами входит в него, двигается в нем, трахает его — забивало все ощущения, многократно перекрывая все остальные чувства.
И теперь можно больше не думать, не задаваться вопросами и не искать ответы. Все выборы сделаны и все рубиконы пройдены, можно с чистой совестью отключиться и погрузиться в новые и такие желанные ощущения: напористо двигающийся в нем член Беллами — член другого мужчины, входящий в него, наполняющий его своей силой, своим ритмом, берущий его, делающий его своим, дарящий чувство растворения, почти потери себя, принадлежности кому-то другому, которому готов отдать все до последней капли, без оглядки и без остатка. И отдать, и отдаться. Лишь бы и дальше слышать прерывающееся дыхание Беллами, чувствовать капли его пота, падающие на живот. Лишь бы не прекращалась эта сладкая боль, эти сильные толчки, когда с каждым движением Беллами почти полностью выходит из него, порождая мимолетное чувство пустоты, а потом снова резким ударом врывается обратно, растягивая до предела, почти заставляя кричать — от боли и наслаждения, но самым краем сознания Мёрфи все еще помнит, что звукоизоляция в каютах не настолько хороша. И он молчит. И хочет большего — еще сильнее, еще больнее, еще безумнее, еще глубже — до темноты в глазах, до потери сознания, до конца.
Очнуться Мёрфи заставила рука Беллами, опустившаяся на его член — сильная, уверенная и совершенно другая, не похожая ни на руку Мёрфи, ни на нежные руки девушек, прикасавшихся к нему. И совмещение этих двух явлений: член Беллами, двигающийся у него внутри, и рука Беллами на его собственном члене — оказалось еще более убойным.
Стон-вскрик Беллами и разлившееся горячее внутри, понимание, что Беллами в него кончил, одновременно почти до боли сжавшаяся рука на его члене — все это выгнуло Мёрфи дугой и тоже заставило кончить.
Беллами рухнул в кровать рядом. Спасибо, что хоть не сверху.
Какое-то время оба молча лежали в тусклом свете ночника, пытаясь отдышаться, сообразить на каком они вообще свете и что это только что было.
Мёрфи очухался первым, полез целоваться и тут же выяснил, что у Беллами снова стояк, словно только что и не он в него кончил. Мёрфи криво улыбнулся и взобрался сверху на лежащего навзничь Беллами.
Короткая игра с поцелуями — пройтись языком и губами по груди Беллами, совсем чуть-чуть подразнить, увернуться от попытавшихся вцепиться ему в волосы загребущих лап. А потом приподняться над бедрами Беллами, нащупать рукой его член и опуститься на него, направляя в себя — поймать удивление в расширившихся темных глазах и уже не отводить взгляда. А потом во все убыстряющемся ритме исступленно трахать себя его членом, приподнимаясь и опускаясь, насаживаясь с каждым разом все глубже.
Мёрфи нравилось смотреть на прилипшие к вспотевшему лбу темные кудри, на припухшую от постоянного закусывания нижнюю губу, на вздымающуюся от тяжелого дыхания мускулистую грудь. И понимать, что сейчас, в эту секунду все это принадлежит ему.
Мёрфи думал, что теперь ритм будет задавать он, но Беллами начал подкидывать бедра, с каждым движением ухитряясь входить все глубже и глубже, хотя каждый раз казалось, что дальше уже некуда. Но Беллами удавалось.
Страница 2 из 4
