Фандом: Ориджиналы. Ночь. Одеяло. Жарко…
Добавить в моё избранное
3 мин, 54 сек 10370
Два часа ночи. Я лежу на кровати, завернувшись в одеяло, и пытаюсь уснуть. Но сон не идет: сначала в голову лезут мысли о прошедшем дне, потом — о планах на следующий, а потом мне становится жарко, и я вполголоса ругаю коммунальщиков, которые топят так, словно на улице тридцатиградусный мороз, а не плюс пятнадцать. Нет, я понимаю, что они не виноваты, что это следствие дурацкой погоды и так далее; ругаюсь просто потому, что нецензурные слова — закономерный финал каждой моей бессонницы. А еще они, как ни странно, хорошо подходят, чтобы разогнать зловещую тишину, которая уже начала давить мне на уши.
И я уже раздумываю, а не послать ли мне сон к черту, не посмотреть ли какой-нибудь фильм вместо бессмысленного метания по постели, но, выпростав из кокона ноги — почти по колено — и свесив их с края кровати, а еще едва не в валик сбив подушку, я, наконец, нахожу позу, которая кажется мне удобной. И уже почти успеваю заснуть, как чувствую прикосновение чего-то прохладного — сначала к одной ступне, потом к другой, потом оно поднимается выше, на голень, но не пропускает ни миллиметра, будто ощупывая.
Ощупывая.
С меня мигом слетает весь сон, я распахиваю глаза, хочу заорать, но понимаю, что не могу даже рта открыть, не то что пошевелиться. А это Нечто тем временем пробирается выше, лезет под одеяло, неторопливо изучает бедра, пробует забраться в трусы, но, не справившись с резинкой, оставляет эту попытку и лезет еще выше. Кокон Ему совершенно не мешает — Оно попросту натягивает одеяло и вытаскивает его из-под меня. Только мне от этого пользы никакой — даже свободный от кокона, что изрядно сковывал мои движения, я все равно не могу изменить позу, защититься или убежать. А Оно, между тем, уже держит меня за шею. И, очевидно, примеривается к артерии. В голове не к месту всплывают слова колыбельной, которую в далеком детстве пела мне бабушка:
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придет серенький волчок
И ухватит за бочок.
А потом я чувствую первый укус. Он, словно отвечая моим мыслям, приходится куда-то в бок, и вроде бы неглубокий, но от боли у меня перехватывает дыхание, а глаза чуть не выкатываются из орбит. За первым укусом следует второй, потом третий, потом Оно решает сменить место и кусает меня куда-то в живот, и я начинаю молиться, чтобы Ему не пришла идея порвать трусы и укусить меня за член. Потом приходит запоздалое понимание, что, если Оно меня и укусит за него, пусть даже откусит — мне будет уже как-то все равно, потому что, скорее всего, я довольно быстро умру от потери крови: она сочится из уже нанесенных ран. Ничем иным ощущение чего-то мокрого на коже я объяснить не могу.
Оно, однако, нанеся пару укусов опасно близко, в самом низу живота, но так и не преодолев преграду в виде трусов, опять переползает мне на грудь и начинает рисовать «узоры» там. Мне очень больно, но разум, зараза, считает, что это все еще терпимо и что«бывало и хуже», поэтому сознание я пока не теряю, хоть и до трезвости мне — триста верст пешком. Оно, наверное, тоже удивлено, что я все еще жив, поэтому, явно прицелившись, впивается мне в сосок. «Ну, хоть не член, и на том спасибо», — думаю я, все-таки теряя сознание. Хоть я до конца надеялся остаться в живых, сегодня мне, видимо, не судьба.
Какая бесславная смерть!
Каково же было мое удивление утром, когда я проснулся! Правда, судя по тому, что в окно вовсю светило солнце, было уже далеко за полдень. Часа так четыре. На работу я, разумеется, проспал. Схватив телефон — и мимоходом отметив про себя, что паралича как не бывало, — я вознамерился было обругать негодный девайсик, как увидел полтора десятка пропущенных вызовов, столько же сообщений, да и будильник, я уверен, сработал… Как же так? Как я мог всего этого не услышать, при том, что звук был установлен на максимум, и его никто не отключал? Или отключал?
Я рывком подорвался с постели, но тут же рухнул обратно — немилосердно закружилась голова. Вторую попытку я предпринимал уже более осторожно, а потому увидел, что все — простыня, пододеяльник и даже наволочка — буквально залито кровью. Меня снова замутило, и я поспешил сползти на пол, дабы не видеть этих бурых пятен — больших и маленьких. Но, когда я дополз до двери в коридор, меня ждал еще больший ужас — на светлом линолеуме чем-то бурым, наверное, кровью, причем моей, было нацарапано:
«Фу. Ты невкусный. И потеешь слишком. Больше не приду. А ты больше не выпрастывай свои костяхи!»
И, чуть ниже, буквами поменьше:
«Серенький волчок».
В комнате снова надрывался телефон, а я сидел перед надписью и, дурацки хихикая, осматривал себя на предмет укусов, оставленных этим, с позволения сказать, волчком. Но не находил. На их месте были розовые пятнышки — рубцы, словно ранка только-только зажила, и кожа еще была нежная-нежная. Потом, запоздало испугавшись, я заглянул в трусы — но и там все было на месте.
И я уже раздумываю, а не послать ли мне сон к черту, не посмотреть ли какой-нибудь фильм вместо бессмысленного метания по постели, но, выпростав из кокона ноги — почти по колено — и свесив их с края кровати, а еще едва не в валик сбив подушку, я, наконец, нахожу позу, которая кажется мне удобной. И уже почти успеваю заснуть, как чувствую прикосновение чего-то прохладного — сначала к одной ступне, потом к другой, потом оно поднимается выше, на голень, но не пропускает ни миллиметра, будто ощупывая.
Ощупывая.
С меня мигом слетает весь сон, я распахиваю глаза, хочу заорать, но понимаю, что не могу даже рта открыть, не то что пошевелиться. А это Нечто тем временем пробирается выше, лезет под одеяло, неторопливо изучает бедра, пробует забраться в трусы, но, не справившись с резинкой, оставляет эту попытку и лезет еще выше. Кокон Ему совершенно не мешает — Оно попросту натягивает одеяло и вытаскивает его из-под меня. Только мне от этого пользы никакой — даже свободный от кокона, что изрядно сковывал мои движения, я все равно не могу изменить позу, защититься или убежать. А Оно, между тем, уже держит меня за шею. И, очевидно, примеривается к артерии. В голове не к месту всплывают слова колыбельной, которую в далеком детстве пела мне бабушка:
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придет серенький волчок
И ухватит за бочок.
А потом я чувствую первый укус. Он, словно отвечая моим мыслям, приходится куда-то в бок, и вроде бы неглубокий, но от боли у меня перехватывает дыхание, а глаза чуть не выкатываются из орбит. За первым укусом следует второй, потом третий, потом Оно решает сменить место и кусает меня куда-то в живот, и я начинаю молиться, чтобы Ему не пришла идея порвать трусы и укусить меня за член. Потом приходит запоздалое понимание, что, если Оно меня и укусит за него, пусть даже откусит — мне будет уже как-то все равно, потому что, скорее всего, я довольно быстро умру от потери крови: она сочится из уже нанесенных ран. Ничем иным ощущение чего-то мокрого на коже я объяснить не могу.
Оно, однако, нанеся пару укусов опасно близко, в самом низу живота, но так и не преодолев преграду в виде трусов, опять переползает мне на грудь и начинает рисовать «узоры» там. Мне очень больно, но разум, зараза, считает, что это все еще терпимо и что«бывало и хуже», поэтому сознание я пока не теряю, хоть и до трезвости мне — триста верст пешком. Оно, наверное, тоже удивлено, что я все еще жив, поэтому, явно прицелившись, впивается мне в сосок. «Ну, хоть не член, и на том спасибо», — думаю я, все-таки теряя сознание. Хоть я до конца надеялся остаться в живых, сегодня мне, видимо, не судьба.
Какая бесславная смерть!
Каково же было мое удивление утром, когда я проснулся! Правда, судя по тому, что в окно вовсю светило солнце, было уже далеко за полдень. Часа так четыре. На работу я, разумеется, проспал. Схватив телефон — и мимоходом отметив про себя, что паралича как не бывало, — я вознамерился было обругать негодный девайсик, как увидел полтора десятка пропущенных вызовов, столько же сообщений, да и будильник, я уверен, сработал… Как же так? Как я мог всего этого не услышать, при том, что звук был установлен на максимум, и его никто не отключал? Или отключал?
Я рывком подорвался с постели, но тут же рухнул обратно — немилосердно закружилась голова. Вторую попытку я предпринимал уже более осторожно, а потому увидел, что все — простыня, пододеяльник и даже наволочка — буквально залито кровью. Меня снова замутило, и я поспешил сползти на пол, дабы не видеть этих бурых пятен — больших и маленьких. Но, когда я дополз до двери в коридор, меня ждал еще больший ужас — на светлом линолеуме чем-то бурым, наверное, кровью, причем моей, было нацарапано:
«Фу. Ты невкусный. И потеешь слишком. Больше не приду. А ты больше не выпрастывай свои костяхи!»
И, чуть ниже, буквами поменьше:
«Серенький волчок».
В комнате снова надрывался телефон, а я сидел перед надписью и, дурацки хихикая, осматривал себя на предмет укусов, оставленных этим, с позволения сказать, волчком. Но не находил. На их месте были розовые пятнышки — рубцы, словно ранка только-только зажила, и кожа еще была нежная-нежная. Потом, запоздало испугавшись, я заглянул в трусы — но и там все было на месте.
