Фандом: Сотня. Тяжело менять образ жизни, еще тяжелее менять себя под этот образ, но когда внезапно понимаешь, что ты не просил, а тебя уже изменило, — это может оказаться еще тяжелее. Очередная часть цикла про Кольцо, постчетвертый сезон, АУ к пятому.
Добавить в моё избранное
42 мин, 50 сек 14249
Эй!
— Не надо в медчасть, — отозвалась она, наконец. — Я же здорова.
— Да к нам пошли, к нам, — торопливо подхватил Джон. — Эмори с Роаном все равно до утра, а ты у нас в тишине посидишь, полежишь, в себя придешь… я поесть принесу.
Опять он… Сколько можно есть?
— Я скоро перестану проходить в двери, — зло, неожиданно даже для самой себя, перебила Эхо. — Не надо меня подкармливать и укладывать в кровать, я здоровая и достаточно жирная, чтобы молока хватало.
Джон уставился на нее странным взглядом — недоверчиво и удивленно.
— Ах вот оно что, — таким же странным тоном протянул он. — Нет, точно: пошли отсюда. Не буду тебя кормить, уговорила. Но махать мечами тебе сейчас не надо.
Да ей уже никогда не надо. Ни сейчас, ни потом. И Джон это понимает.
Но долго думать эту мысль Джон ей не позволил. Просто взял за руку, как брал Эмори или Белла, и повел за собой, а она пошла — потому что сил на сопротивление уже не осталось, а главное — зачем сопротивляться?
Он довел ее до их с Эмори каюты, подтолкнул внутрь, бросил:
— Я сейчас, а ты садись куда-нибудь, не стой столбом.
Эхо сделала пару шагов и опустилась на краешек кровати, застеленной красивым покрывалом, сделанным Эмори. Как у них в спальне. В которой они с Беллом так ни разу вдвоем и не оказались.
Слез она не допустила. Быть тряпкой и размазней и так достаточно противно, показывать это лишний раз она точно не будет.
— Вот, — влетел в каюту Джон со стаканом. — Пей давай.
Проследил, как она послушно выпивает воду — всю, до капли, зря он нес, что ли, — и скомандовал:
— А теперь говори.
— Что говорить? — не поняла Эхо. Она уже немного успокоилась, перестала трястись, как истеричка, злость на себя тоже отступила, и теперь ее просто давили неловкость и вина за произошедшее в зале и за то, что Джон снова взволновался на пустом месте, что бегал за водой для нее, как будто у самой сил нет, и за то, как он сейчас сидел на полу у ее ног и смотрел тревожными глазами снизу вверх. — Все у меня нормально, ты что… Может, я пойду? Ро…
— Ро спит с Эмори, у них все хорошо, я забегал к ним, когда за водой ходил, — категорично помотал головой Джон. — Эмори тоже отдыхает, не будем им мешать.
Ро все равно надо будет кормить часа через три… Эмори отдыхает… а Белл? Ну, наверное, раз Джон не сказал про него, значит — в спальню ушел, он давно не высыпается нормально: днем работает со всеми, а ночами вскакивает вместе с ней к малышу. Эхо думала, что сама бы на его месте тоже вскакивала, опасаясь, что мама-неумеха спросонок что-нибудь не то с их сыном сделает, у нее же ни рук ни мозгов не осталось, все в молоко ушло, мало ли, что выкинет… Как сегодня с мечом.
— Говори, — потребовал снова Джон.
— Что?
— Ты в зале интересную мысль сказала, и что-то мне подсказывает, что ты всерьез. Что-то там насчет жирности. Говори.
Эхо глубоко вдохнула. Хорошо. Он же не отстанет.
— Я перестала быть воином. Я перестала быть полезной вам всем. Я даже перестала нравиться своим… своему мужу. Я перестала быть собой. И ничем новым не могу стать, как ни стараюсь.
Джон снова помотал головой, на этот раз неуверенно, словно даже удивленно.
— Я бесполезна для работы, потому что не могу отойти от Ро, не свалив его на кого-то другого, — тихо, не глядя на него, продолжила Эхо — говорить так говорить, — а если и отхожу, то ни за что дельное взяться не способна. Рейвен не пускает меня помогать ей, потому что от меня теперь мало пользы, Монти говорит, что мне нечего делать в гидропонном, а Беллами не приходит со мной в зал, даже когда у нас Эмори… вот как сейчас.
Джон вскинулся, словно хотел что-то сказать, перебить, но промолчал. Эхо не стала на него смотреть, потому что если бы сейчас встретила его разочарованный насмешливый взгляд, не смогла бы продолжить.
— Я больше ему не нравлюсь, — еще тише сказала она. «И тебе», — промолчала. — Я больше не могу сделать его счастливым ни в работе, ни в спарринге, ни в постели, ни просто в разговоре. Он видит, что у меня ни на что не хватает сил, видит, как я превращаюсь в… не знаю во что. И я не справляюсь. Ни с чем. Только вот кормить могу… — Эхо умолкла и опустила голову, уставившись на свои руки, сложенные на коленях. — Но когда-нибудь и это станет ненужным.
Молчание повисшее в каюте, было оглушительным.
— Не надо было ему тогда меня останавливать, — сказала Эхо, и самой снова стало противно. Зачем она говорит об этом? Что это за нытье, что она раскисла? Все же просто. Когда она станет не нужна Роану, она знает, что нужно делать и как, чтобы ничья жалость и большое сердце ее уже не остановили. Если уйти на нижний уровень, ее тело никого не побеспокоит и не будет мешать.
Пальцы рефлекторно скользнули к поясу, к рукоятке кинжала — к тому единственному, что теперь внушало спокойствие и уверенность…
— Не надо в медчасть, — отозвалась она, наконец. — Я же здорова.
— Да к нам пошли, к нам, — торопливо подхватил Джон. — Эмори с Роаном все равно до утра, а ты у нас в тишине посидишь, полежишь, в себя придешь… я поесть принесу.
Опять он… Сколько можно есть?
— Я скоро перестану проходить в двери, — зло, неожиданно даже для самой себя, перебила Эхо. — Не надо меня подкармливать и укладывать в кровать, я здоровая и достаточно жирная, чтобы молока хватало.
Джон уставился на нее странным взглядом — недоверчиво и удивленно.
— Ах вот оно что, — таким же странным тоном протянул он. — Нет, точно: пошли отсюда. Не буду тебя кормить, уговорила. Но махать мечами тебе сейчас не надо.
Да ей уже никогда не надо. Ни сейчас, ни потом. И Джон это понимает.
Но долго думать эту мысль Джон ей не позволил. Просто взял за руку, как брал Эмори или Белла, и повел за собой, а она пошла — потому что сил на сопротивление уже не осталось, а главное — зачем сопротивляться?
Он довел ее до их с Эмори каюты, подтолкнул внутрь, бросил:
— Я сейчас, а ты садись куда-нибудь, не стой столбом.
Эхо сделала пару шагов и опустилась на краешек кровати, застеленной красивым покрывалом, сделанным Эмори. Как у них в спальне. В которой они с Беллом так ни разу вдвоем и не оказались.
Слез она не допустила. Быть тряпкой и размазней и так достаточно противно, показывать это лишний раз она точно не будет.
— Вот, — влетел в каюту Джон со стаканом. — Пей давай.
Проследил, как она послушно выпивает воду — всю, до капли, зря он нес, что ли, — и скомандовал:
— А теперь говори.
— Что говорить? — не поняла Эхо. Она уже немного успокоилась, перестала трястись, как истеричка, злость на себя тоже отступила, и теперь ее просто давили неловкость и вина за произошедшее в зале и за то, что Джон снова взволновался на пустом месте, что бегал за водой для нее, как будто у самой сил нет, и за то, как он сейчас сидел на полу у ее ног и смотрел тревожными глазами снизу вверх. — Все у меня нормально, ты что… Может, я пойду? Ро…
— Ро спит с Эмори, у них все хорошо, я забегал к ним, когда за водой ходил, — категорично помотал головой Джон. — Эмори тоже отдыхает, не будем им мешать.
Ро все равно надо будет кормить часа через три… Эмори отдыхает… а Белл? Ну, наверное, раз Джон не сказал про него, значит — в спальню ушел, он давно не высыпается нормально: днем работает со всеми, а ночами вскакивает вместе с ней к малышу. Эхо думала, что сама бы на его месте тоже вскакивала, опасаясь, что мама-неумеха спросонок что-нибудь не то с их сыном сделает, у нее же ни рук ни мозгов не осталось, все в молоко ушло, мало ли, что выкинет… Как сегодня с мечом.
— Говори, — потребовал снова Джон.
— Что?
— Ты в зале интересную мысль сказала, и что-то мне подсказывает, что ты всерьез. Что-то там насчет жирности. Говори.
Эхо глубоко вдохнула. Хорошо. Он же не отстанет.
— Я перестала быть воином. Я перестала быть полезной вам всем. Я даже перестала нравиться своим… своему мужу. Я перестала быть собой. И ничем новым не могу стать, как ни стараюсь.
Джон снова помотал головой, на этот раз неуверенно, словно даже удивленно.
— Я бесполезна для работы, потому что не могу отойти от Ро, не свалив его на кого-то другого, — тихо, не глядя на него, продолжила Эхо — говорить так говорить, — а если и отхожу, то ни за что дельное взяться не способна. Рейвен не пускает меня помогать ей, потому что от меня теперь мало пользы, Монти говорит, что мне нечего делать в гидропонном, а Беллами не приходит со мной в зал, даже когда у нас Эмори… вот как сейчас.
Джон вскинулся, словно хотел что-то сказать, перебить, но промолчал. Эхо не стала на него смотреть, потому что если бы сейчас встретила его разочарованный насмешливый взгляд, не смогла бы продолжить.
— Я больше ему не нравлюсь, — еще тише сказала она. «И тебе», — промолчала. — Я больше не могу сделать его счастливым ни в работе, ни в спарринге, ни в постели, ни просто в разговоре. Он видит, что у меня ни на что не хватает сил, видит, как я превращаюсь в… не знаю во что. И я не справляюсь. Ни с чем. Только вот кормить могу… — Эхо умолкла и опустила голову, уставившись на свои руки, сложенные на коленях. — Но когда-нибудь и это станет ненужным.
Молчание повисшее в каюте, было оглушительным.
— Не надо было ему тогда меня останавливать, — сказала Эхо, и самой снова стало противно. Зачем она говорит об этом? Что это за нытье, что она раскисла? Все же просто. Когда она станет не нужна Роану, она знает, что нужно делать и как, чтобы ничья жалость и большое сердце ее уже не остановили. Если уйти на нижний уровень, ее тело никого не побеспокоит и не будет мешать.
Пальцы рефлекторно скользнули к поясу, к рукоятке кинжала — к тому единственному, что теперь внушало спокойствие и уверенность…
Страница 6 из 11
