И разразилась гроза…

(Они с Крэббом и Гойлом еще на шестом курсе уяснили, что зелье не должно попадать на язык, потому что, как и большинство зелий, на вкус оно поразительно противное.)

Боль вовсе не такая уж сильная, как он ожидал. Вроде желудочных колик, распространяющихся из центра живота по всему телу, но это вовсе не такая жуткая агония, которая скручивала когда-то Крэбба и Гойла.

— Так что ты будешь со мной делать теперь, когда я у тебя есть? Кем бы я ни был.

Исходящий из него голос даже не слишком отличается от его собственного, хотя он явно женский. Что же касается тела, Драко не поддается порыву провести по нему ладонями, чтобы узнать, что изменилось. Он только сейчас замечает, что в комнате нет зеркала.

Грейнджер смотрит на него, и в ее взгляде нежность пополам с изумлением. Как если бы она увидела гораздо больше того, на что надеялась. Она улыбается и проводит пальцем по его губам. Мол, не разговаривай. Он улыбается в ответ, простирает руки и обнимает ее, потому что они ведь здесь для этого, не так ли?

Она повторяет его движения как в зеркальном отражении. Он делает шаг вперед и спотыкается о мантию, которая теперь на несколько дюймов длиннее чем следует. Он то ли падает, то ли ныряет к ней в объятия, целует ее в губы и чувствует, что у этого тела собственные привычки, собственные рефлексы. И если эта девчонка раньше была любовницей Грейнджер, то ему лучше просто положиться на ее навыки. А уж целоваться-то она умеет.

Он напрасно волновался, потому что это же, в конце концов, Грейнджер. И она почти сразу же перехватывает инициативу, покрывает поцелуями его лицо, а потом спускается вниз по горлу. И наконец он понимает намек и одну за другой начинает расстегивать застежки мантии. Она довольно долго изучает его груди, — ух ты, а они довольно красивые. Он понятия не имел, как это прикольно. Где она такому научилась? Это довольно горячо. И она отчаянно возбуждена, потому что, кажется, позабыла, что в комнате есть кровать. Все действо происходит посреди комнаты. По ее лицу текут слезы, когда она добирается до его бедер и… что ж, это приятно. Нет, более чем приятно. Это захватывающе. Он бы попросил ее остановиться, если бы это не было так восхитительно. О. Да.

Да, да, да, вот только в момент экстаза она теряет равновесие, и они оба валятся на пол. Драко падает на спину, она — на него сверху, а его голова ударяется об пол. Он ругается, а она смеется, потому что, похоже, выбор слов оказался правильным. Он садится и потирает затылок, но, тем не менее, он заинтригован. Кто же это? Звонит будильник, и он принимает вторую дозу. Вроде как, теперь ее очередь, и он ставит ее у стены, потому что не хочет повторения последнего номера. Все идет хорошо, пока он не называет ее Грейнджер. Ошибка. Конечно же. Любовница называла бы ее по имени. Он пробует. Все четыре слога. Вспоминает, как коверкал это имя Виктор Крам.

О, а это увлекательно. Он помнит кое-что из того, что делал с Невиллом. Похоже, все то же самое годится и с Грейнджер. Разве что из собственного, только что полученного опыта, кажется, нужно больше оттяжки. Нужно поддразнивать, и словами, и не только. Он, должно быть, делает все правильно, потому что она его не затыкает, как раньше. Он споткнулся единственный раз, почти в самом конце, потому что думал о Невилле. Невилл, конечно же, мужчина, а Грейнджер — нет, так что… он почти сразу же исправляется и импровизирует в соответствии с обстоятельствами, вспоминая то, что она делала ему. И все кончается хорошо, потому что, как только он доводит ее до оргазма, она его всего зацеловывает, а потом ведет к кровати, обнимает и, прежде чем погрузиться в свинцовый сон, шепчет ему в грудь «Я тебя люблю».

Он лежит и смотрит в потолок, обнимая ее одной рукой. Иначе она скатится с кровати, слишком неудобной и узкой для двоих. Он чувствует, как накатывает обратная трансформация, и даже жалеет о потере другого тела, потому что это было просто захватывающе. Он никогда не думал о том, каково быть девушкой, но это тело показалось знакомым. Уютным. Он был бы не против погулять в нем еще… очень странно.

Она все еще спит, они оба полуголые, завернутые в сброшенные мантии. И его рука затекает.

— Гермиона, — говорит он. Она что-то неразборчиво бормочет и прижимается к нему.

— Гермиона, — повторяет он.

Она натягивает мантию на лицо. Теперь его рука просто отваливается.

— Грейнджер! — шипит он.

Она вырывается из объятий, шарит по кровати, вскакивает на ноги и абсолютно голая встает в боевую стойку, направляя палочку прямо ему в сердце — и она еще не проснулась. Очнувшись, она извиняется.

Он швыряет ей мантию, потому что ее вид наводит жуть — само воплощение Мести, нет, Справедливой Мести, явившейся к нему с намерением казнить.

Она, блять, страшна. И с ним что-то явно не то, раз у него от этого учащается пульс. Он поддразнивает ее, чтобы вызнать, кем была та девчонка, которую он только что изображал.