И разразилась гроза…

Отцу, на которого он когда-то взирал, как на столп мира, всего лишь сорок с небольшим. Дедушке, который умер, когда Драко был маленьким, было шестьдесят с чем-то или самое большее семьдесят, и это примерно возраст директрисы.

А вот бабушка Невилла, миссис Лонгботтом, — современница его прадеда Аполлониуса, того, что исчез в Центральной Европе во времена Гриндевальда. Драко внимательно слушает и недоверчиво хмурится, узнав, что она училась в одном потоке с Горацием Слагхорном. Она не выглядит такой же старой, как тот. Волосы стального цвета, а не белого, а еще она поджарая и живая, тогда как Слагхорн оплывший и пузатый. В чем-то она кажется даже моложе мастера-зельевара, а в чем-то — гораздо старше. Она излучает спокойствие человека, давно переросшего страсти мира живых. А вот Слагхорн все еще поглядывает на юношей, Драко это видел. Не то чтобы эти взгляды останавливались на нем: хоть к любимому типу Слагхорна и относились белокожие, однако он отдавал предпочтение брюнетам.

Драко наблюдает за ней с опаской. Пусть он вынужденно принял ее помощь, но все же это мать самой известной жертвы его тетки. Через какое-то время становится очевидно, что Августа Лонгботтом не умертвит его под своей крышей. Архаичные законы гостеприимства для нее священны. Она жутко принципиальна, такой, вероятно, лет через восемьдесят станет Грейнджер, если… что ж, если она сильно состарится и немного поостынет. Ведь она такая страстная. Страстная. Даже как-то неудобно использовать это слово для описания той, кого он когда-то принципиально презирал.

Когда-то давно. В прошлой жизни. В его представлении время расщепляется. Если следовать одной из ветвей, сейчас в Хогвартсе лежит почти что мертвое тело, которое когда-то звали Драко Малфоем и которое больше никогда не откликнется на это имя или на любое другое человеческое слово. Это тело было юным и стойким, если не сильным, поэтому семнадцать часов под Круцио его не убили. Его сдали на хранение в закрытое крыло в Св. Мунго. Он не знает, навещает ли его кто-нибудь.

На другой ветви времени кто-то с тем же именем глядит в окно гостиной Дома Лонгботтомов на снежный рассвет на холме Пендл. У него нет долгов, обременявших его призрачного двойника. Он освобожден от всего, во что когда-то верил другой. Жизнь, которой он жил, оборвалась на другой ветке, думает он. На этот раз Невилл с Грейнджер не столько спасли ему жизнь, сколько расщепили поток времени.

Другой Драко мертв. А он жив.

Тот Драко, что жив, считает Лонгботтома забавным, но не считает его недотепой. Да, он прибежал на помощь со снегом в волосах, но что в этом плохого? Если бы не рассеянность и не маггловские привычки Лонгботтома, Драко был бы мертв. Другой Лонгботтом, тот, которого никогда не существовало, призвал бы книгу из-за ворот Хогвартса или не забывал бы ее с самого начала. Этот волшебник спокойно проследовал бы по своим делам, а Драко бы умер.

Он поклялся, что больше никогда не будет раздражаться от голоса Грейнджер, так как этот голос первым возвестил о том, что он выживет. Драко более или менее держит свое слово. Собственно, он прислушивается к этому голосу прямо сейчас: он не неприятный, даже не такой пронзительный, как ему казалось раньше, но где-то на грани между сопрано и альтом, совершенно обычный женский голос. Эти визгливые высокие нотки появляются в нем лишь в минуты раздражения, и тогда он кажется чужим.

Только утром второго дня в Доме Лонгботтомов ему приходит на ум спросить, почему она тоже не призвала книгу. Он часто наблюдал, как она приходит на помощь Лонгботтому, когда тот теряется на зельеварении, но в этот раз она этого не сделала. Ей не пришло в голову. Они с Лонгботтомом смотрели на проблему забытой книги совершенно одинаково: как если бы были магглами. Будь Грейнджер настоящей чистокровной ведьмой, она бы призвала книгу, и опять же, они с Лонгботтомом пошли бы по своим делам, а он бы умер.

В той временной плоскости, где Драко жив, Лонгботтом — чистокровный волшебник, воспитанный как маггл. Невилл рассказывал ему, что бабушка предполагала, что он может оказаться сквибом. Грейнджер — магглорожденная. До одиннадцати лет она и понятия не имела о том, что она — ведьма. Если бы они не были теми, кем являются — магглорожденной ведьмой и магглообразным магом — он был бы мертв.

Лонгботтом — недотепа. Грейнджер — гря… Нет, этого слова больше нет в его лексиконе. Маг, что употреблял это слово, мертв, по-любому за пределами всех слов лежит себе в закрытом крыле в Св. Мунго.

Второй день в Доме Лонгботтомов — суббота. Около полудня огонь в гостиной вспыхивает зеленым, и из камина выходит Невилл, за которым следует Грейнджер. Бабушка заварила чай, и все они сидят в гостиной. Никто не произносит ни слова, но очевидно, что это нечто вроде семейного совета. Как гость, он сидит на расстоянии.

Однако это ему не мешает украдкой разглядывать Грейнджер. Его живые глаза видят совсем не то, что видели глаза того мертвого мальчика.