Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12793
Хотя с лица последней не сходит хитрое выражение, указывающее на то, что ее не только ничуть не одурачили, но и на то, что она полностью одобряет происходящее.
Пятое — это постепенно возвращающаяся магия. У него теперь получается Инсендио, и он горько усмехается, размышляя о том, что после Люмоса и Нокса первым вернулся огонь — это теперь-то, когда пламя его пугает. Что ж, по крайней мере он не подожжет на себе мантию из-за неумения обращаться с маггловскими инструментами для розжига — будь то спички, зажигалка или горячая головешка. Ему и так каждый раз приходится напоминать себе о том, что ограниченное очагом пламя не представляет угрозы и что он смотрит вовсе не на адский огонь в Выручай-комнате и даже не на поджог Мэнора чуть ли не четырехсотлетней давности. Отец поведал эту историю, когда Драко был совсем маленьким, и поджог так тесно вплелся в его ночные кошмары, будто он пережил его сам.
Хотя учебник по истории магии утверждает, что большинство потерь во Времена Костров произошло на континенте, Драко не может не отдавать себе отчета в том, что цифры не имеют значения, когда жребий смерти выпадает лично тебе.
В канун Нового Года в министерстве дают бал, и Драко снова оставляют в обществе бабушкиного домовика — если можно назвать обществом хмурую тварь с прожигающим взглядом, которая шныряет между тобой и возможным выходом. Но Драко старается не жалеть себя, чтобы ненароком не призвать тот, другой мир. Мир, где он умер. Его преследует суеверный страх проскользнуть сквозь барьер на другую сторону. Сейчас самое темное время года, и он чувствует, что в час призраков врата между мирами широко распахнуты. В древности это было время призывать мертвых или по крайней мере говорить с ними через барьер.
Учиться в такой темноте — дело безнадежное. До возвращения Темного Лорда в канун Нового Года мать зажигала свечи перед портретами умерших родных. Отец этого не делал, и теперь Драко понимает, что между отцом и дедом стояла какая-то серьезная неприязнь.
Он проходит в гостиную, и выясняется, что, миссис Лонгботтом тоже следует традиции. На широкой каминной полке рядком расставлены колдографии, перед которыми горят миниатюрные свечи. Некоторые колдографии совсем старые. У запечатленных на них ведьм и магов в маггловских нарядах девятнадцатого века такие же хищные орлиные черты лица, как у бабушки.
Они сурово кивают ему со своих портретов. Неверный свет свечей отбрасывает за их спинами жутковатые тени. Далее следуют три маггловских карточки — круглолицый молодой мужчина в военной форме, младенец в кружевной сорочке и еще один молодой мужчина, который, судя по виду, тоже мог бы быть в родстве с бабушкой. Хотя, приглядевшись, Драко осознает, что их роднит лишь схожая линия скул и форма носа. В остальном лицо у этого человека скорее ближневосточное.
А потом идет еще одна колдография, рослый тип в расстегнутой повседневной мантии, темных брюках и толстом шерстяном свитере позирует на каменной террасе Дома Лонгботтомов на фоне холма Пендл. В его лице Драко узнает нечто напоминающее Невилла — его отец? Нет, отец Невилла не мертв. Это, должно быть, его дед.
Ему приходит в голову, что бабушка Невилла была завзятой предательницей крови. Эта череда снимков — живое свидетельство. Он гадает, кем ей приходятся те трое магглов — двое мужчин и младенец. Они, ясное дело, магглы, потому что иначе были бы на нормальных колдографиях.
Он вспоминает, что у него тоже есть несколько снимков умерших.
Сзади до него доносится шепот:
— Маленький Малфой.
Очень долгое время никто его так не называл. Фактически, всего один человек когда-либо так к нему обращался. Он оборачивается к портрету на противоположной стене. Серебряные змеи на ее парадной мантии мерцают в свете свечей.
— Эмили, — выдыхает он, а потом поправляется и вежливо наклоняет голову. — Мисс Чаттокс.
Портрет потрясает, не в последнюю очередь из-за одеяния. В отличие от хулиганки-квиддичистки, эта Эмили — ведьма в полном смысле этого слова. У нее все та же улыбка и опасный взгляд хищной птицы, но здесь у нее глубокое декольте, а плечи соблазнительно оголены. Да, его догадки о том, что скрывалось под квиддичной формой, были верны. Хорошо, что он не видел этого портрета, когда ему было тринадцать, а то никогда бы и не взглянул ни на одну живую ведьму. Даже у Пэнси не было бы шансов.
— Я знаю, кто вы, — говорит он.
Она улыбается, поигрывая фиалом с Феликсом. Драко кивает на него.
— Я слышал, что у вас исключительные способности к зельеварению.
Она смеется.
— Я слыхала то же самое о тебе, — говорит она. — Я навещала твоего старого декана.
Он открывает рот и вновь закрывает его. Она раздраженно усмехается.
— В основном мы обсуждаем квиддич. Он сожалеет, что в вашем поколении не сложилось команды получше, но ведь у вас на уме было другое, не так ли?
Пятое — это постепенно возвращающаяся магия. У него теперь получается Инсендио, и он горько усмехается, размышляя о том, что после Люмоса и Нокса первым вернулся огонь — это теперь-то, когда пламя его пугает. Что ж, по крайней мере он не подожжет на себе мантию из-за неумения обращаться с маггловскими инструментами для розжига — будь то спички, зажигалка или горячая головешка. Ему и так каждый раз приходится напоминать себе о том, что ограниченное очагом пламя не представляет угрозы и что он смотрит вовсе не на адский огонь в Выручай-комнате и даже не на поджог Мэнора чуть ли не четырехсотлетней давности. Отец поведал эту историю, когда Драко был совсем маленьким, и поджог так тесно вплелся в его ночные кошмары, будто он пережил его сам.
Хотя учебник по истории магии утверждает, что большинство потерь во Времена Костров произошло на континенте, Драко не может не отдавать себе отчета в том, что цифры не имеют значения, когда жребий смерти выпадает лично тебе.
В канун Нового Года в министерстве дают бал, и Драко снова оставляют в обществе бабушкиного домовика — если можно назвать обществом хмурую тварь с прожигающим взглядом, которая шныряет между тобой и возможным выходом. Но Драко старается не жалеть себя, чтобы ненароком не призвать тот, другой мир. Мир, где он умер. Его преследует суеверный страх проскользнуть сквозь барьер на другую сторону. Сейчас самое темное время года, и он чувствует, что в час призраков врата между мирами широко распахнуты. В древности это было время призывать мертвых или по крайней мере говорить с ними через барьер.
Учиться в такой темноте — дело безнадежное. До возвращения Темного Лорда в канун Нового Года мать зажигала свечи перед портретами умерших родных. Отец этого не делал, и теперь Драко понимает, что между отцом и дедом стояла какая-то серьезная неприязнь.
Он проходит в гостиную, и выясняется, что, миссис Лонгботтом тоже следует традиции. На широкой каминной полке рядком расставлены колдографии, перед которыми горят миниатюрные свечи. Некоторые колдографии совсем старые. У запечатленных на них ведьм и магов в маггловских нарядах девятнадцатого века такие же хищные орлиные черты лица, как у бабушки.
Они сурово кивают ему со своих портретов. Неверный свет свечей отбрасывает за их спинами жутковатые тени. Далее следуют три маггловских карточки — круглолицый молодой мужчина в военной форме, младенец в кружевной сорочке и еще один молодой мужчина, который, судя по виду, тоже мог бы быть в родстве с бабушкой. Хотя, приглядевшись, Драко осознает, что их роднит лишь схожая линия скул и форма носа. В остальном лицо у этого человека скорее ближневосточное.
А потом идет еще одна колдография, рослый тип в расстегнутой повседневной мантии, темных брюках и толстом шерстяном свитере позирует на каменной террасе Дома Лонгботтомов на фоне холма Пендл. В его лице Драко узнает нечто напоминающее Невилла — его отец? Нет, отец Невилла не мертв. Это, должно быть, его дед.
Ему приходит в голову, что бабушка Невилла была завзятой предательницей крови. Эта череда снимков — живое свидетельство. Он гадает, кем ей приходятся те трое магглов — двое мужчин и младенец. Они, ясное дело, магглы, потому что иначе были бы на нормальных колдографиях.
Он вспоминает, что у него тоже есть несколько снимков умерших.
Сзади до него доносится шепот:
— Маленький Малфой.
Очень долгое время никто его так не называл. Фактически, всего один человек когда-либо так к нему обращался. Он оборачивается к портрету на противоположной стене. Серебряные змеи на ее парадной мантии мерцают в свете свечей.
— Эмили, — выдыхает он, а потом поправляется и вежливо наклоняет голову. — Мисс Чаттокс.
Портрет потрясает, не в последнюю очередь из-за одеяния. В отличие от хулиганки-квиддичистки, эта Эмили — ведьма в полном смысле этого слова. У нее все та же улыбка и опасный взгляд хищной птицы, но здесь у нее глубокое декольте, а плечи соблазнительно оголены. Да, его догадки о том, что скрывалось под квиддичной формой, были верны. Хорошо, что он не видел этого портрета, когда ему было тринадцать, а то никогда бы и не взглянул ни на одну живую ведьму. Даже у Пэнси не было бы шансов.
— Я знаю, кто вы, — говорит он.
Она улыбается, поигрывая фиалом с Феликсом. Драко кивает на него.
— Я слышал, что у вас исключительные способности к зельеварению.
Она смеется.
— Я слыхала то же самое о тебе, — говорит она. — Я навещала твоего старого декана.
Он открывает рот и вновь закрывает его. Она раздраженно усмехается.
— В основном мы обсуждаем квиддич. Он сожалеет, что в вашем поколении не сложилось команды получше, но ведь у вас на уме было другое, не так ли?
Страница 70 из 73
