Фандом: Ориджиналы. Что может сказать призрак своему старому умирающему другу?
Добавить в моё избранное
2 мин, 59 сек 6313
— Запомни меня живой, — просит призрак. Хосе удивленно моргает, сидя в большом кресле около камина. Почему-то слышать от нее «ты» особенно приятно. В кухне Эмилия беседует с кастрюлями и сковородками, а жарящееся мясо еле слышно шкворчит на противне. Он слышит все отсюда, хотя его уши и отказываются временами работать. Хосе протягивает руку к невесомому существу, стоящему рядом с ним, но пальцам не удается схватить женщину за рукав. Та тихо смеется, а в серебристых глазах плещутся темные слезы, текут по щекам, и она не пытается их остановить.
— Запомни меня живой, слышишь? — вновь говорит она, кладя свою ладонь ему на запястье. Он чувствует, как от вещества, из которого она состоит, волнами идет холод. Но ему приятно вновь ощущать ее рядом с собой, и он не отнимает руки. Только молча глядит на нее, не в силах отвести взгляд. Она теперь прозрачна, серебриста, легка. Он мимолетно отмечает, что ей лучше, когда ее волосы светятся серебром, а не горят угольной пылью, черной, как ночь. Губы ее кривятся в горькой улыбке, между бровей пролегает мученическая складка: ей тяжело здесь.
— Только помни… — просит она, и в ее красивом голосе просыпается тщательно отрепетированная с ним же миллион лет назад для Лючии де Ламмермур легкая нотка безумия. Она в самом деле боится, что он забудет? Хосе усмехается: не в его силах сделать это. Ее невозможно забыть. Ни ее пение, ни черты ее лица, ни движения — это остается навеки с тем, кто видел ее живой. Он вновь протягивает к ней руки, но она печально улыбается ему:
— Пока ты помнишь, я жива, — торопливо шепчет она, оглядывая комнату. Ей отчего-то страшно, хотя призраки не могут испытывать никаких чувств. Но почему бы ей не побыть исключением? Она помнит здесь каждую деталь: она неоднократно приезжала сюда, подолгу жила здесь. Вот кушетка престарелой тетушки Плинг, которая сейчас сидит в кухне рядом с Эмилией, помогая той готовить, вот бывшая кроватка ее названной дочери. Теперь здесь спит Хорхе. Однако, изменения, затронувшие этот тихий, засыпанный снегом венский домик, незначительны. Они коснулись лишь малой части здания и были сделаны только для того, чтобы Эмилии было легче управляться в доме.
— Помните, — повторяет она, начиная потихоньку уходить прочь. Глаза Хосе наполняются болью: он не хочет терять ее еще раз. Но это необходимо: ей не место под Луной, как сказала одна из нынешних писательниц. Она всего лишь призрак. Ей неуютно, неприятно, тревожно здесь, и она вынуждена покинуть этот мир. Но она всегда будет рядом с Хосе, разве он не понимает? Он просто не будет ее видеть. И он прекрасно знает это, но не может успокоиться: для него катастрофа не видеть серые глаза его подруги. Пожалуй, зря она показалась ему: теперь он будет мучиться еще больше.
— Лидия, подожди! — шипит он, бессильно откинувшись на спинку кресла и следя за ней глазами. Она неуверенно улыбается и исчезает окончательно. Поспешно входит Эмилия, дает ему какое-то снадобье, которое он беспрекословно выпивает. Около двери, невидимая, певица останавливается. Сейчас она повернет ручку и навеки потеряет возможность показаться своему другу. Разум подсказывает, что Хосе этой разлуки не переживет. Но все должны делать выбор, от которого зависит их дальнейшая судьба. И она смело поворачивает эту ручку. Дверь за ней закрывается.
Хосе, измученный этим последним прощанием, прикрывает глаза. Он видит женщину, бегущую вприпрыжку по зеленому-зеленому лугу. На ней длинное светлое платье, развевающееся по ветру, а на голове венок из белых роз. Острый шип уколол ее в висок, и из ранки стекает тонкая струйка крови. Но ей не больно: это всего лишь священный символ страдания. За ее спиной неслышно хлопают крылышки — не огромные, как у ангелов на картинах, а поменьше, размером с вороньи. На лице женщины бродит улыбка, и Хосе, заметив ее, радуется: она счастлива. Раз так, он счастлив тоже.
— Запомни меня живой, слышишь? — вновь говорит она, кладя свою ладонь ему на запястье. Он чувствует, как от вещества, из которого она состоит, волнами идет холод. Но ему приятно вновь ощущать ее рядом с собой, и он не отнимает руки. Только молча глядит на нее, не в силах отвести взгляд. Она теперь прозрачна, серебриста, легка. Он мимолетно отмечает, что ей лучше, когда ее волосы светятся серебром, а не горят угольной пылью, черной, как ночь. Губы ее кривятся в горькой улыбке, между бровей пролегает мученическая складка: ей тяжело здесь.
— Только помни… — просит она, и в ее красивом голосе просыпается тщательно отрепетированная с ним же миллион лет назад для Лючии де Ламмермур легкая нотка безумия. Она в самом деле боится, что он забудет? Хосе усмехается: не в его силах сделать это. Ее невозможно забыть. Ни ее пение, ни черты ее лица, ни движения — это остается навеки с тем, кто видел ее живой. Он вновь протягивает к ней руки, но она печально улыбается ему:
— Пока ты помнишь, я жива, — торопливо шепчет она, оглядывая комнату. Ей отчего-то страшно, хотя призраки не могут испытывать никаких чувств. Но почему бы ей не побыть исключением? Она помнит здесь каждую деталь: она неоднократно приезжала сюда, подолгу жила здесь. Вот кушетка престарелой тетушки Плинг, которая сейчас сидит в кухне рядом с Эмилией, помогая той готовить, вот бывшая кроватка ее названной дочери. Теперь здесь спит Хорхе. Однако, изменения, затронувшие этот тихий, засыпанный снегом венский домик, незначительны. Они коснулись лишь малой части здания и были сделаны только для того, чтобы Эмилии было легче управляться в доме.
— Помните, — повторяет она, начиная потихоньку уходить прочь. Глаза Хосе наполняются болью: он не хочет терять ее еще раз. Но это необходимо: ей не место под Луной, как сказала одна из нынешних писательниц. Она всего лишь призрак. Ей неуютно, неприятно, тревожно здесь, и она вынуждена покинуть этот мир. Но она всегда будет рядом с Хосе, разве он не понимает? Он просто не будет ее видеть. И он прекрасно знает это, но не может успокоиться: для него катастрофа не видеть серые глаза его подруги. Пожалуй, зря она показалась ему: теперь он будет мучиться еще больше.
— Лидия, подожди! — шипит он, бессильно откинувшись на спинку кресла и следя за ней глазами. Она неуверенно улыбается и исчезает окончательно. Поспешно входит Эмилия, дает ему какое-то снадобье, которое он беспрекословно выпивает. Около двери, невидимая, певица останавливается. Сейчас она повернет ручку и навеки потеряет возможность показаться своему другу. Разум подсказывает, что Хосе этой разлуки не переживет. Но все должны делать выбор, от которого зависит их дальнейшая судьба. И она смело поворачивает эту ручку. Дверь за ней закрывается.
Хосе, измученный этим последним прощанием, прикрывает глаза. Он видит женщину, бегущую вприпрыжку по зеленому-зеленому лугу. На ней длинное светлое платье, развевающееся по ветру, а на голове венок из белых роз. Острый шип уколол ее в висок, и из ранки стекает тонкая струйка крови. Но ей не больно: это всего лишь священный символ страдания. За ее спиной неслышно хлопают крылышки — не огромные, как у ангелов на картинах, а поменьше, размером с вороньи. На лице женщины бродит улыбка, и Хосе, заметив ее, радуется: она счастлива. Раз так, он счастлив тоже.
