Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6895
— полюбопытствовал Ванька, стараясь не выдать собственного абсолютно мальчишеского восторга. Божецкий, конечно, все заметил и усмехнулся ему в своей снисходительной, но ничуть не оскорбительной манере.
— Насколько я знаю — но знаю я не обо всем, скорее всего — тут давно никого из них не было. А даже если и есть… Тут не со всеми было бы приятно встретиться. Добрые две трети, скорее всего, усыпили бы или умертвили тебя, а потом склевали в лесу вместе с белыми косточками.
— А что насчет оставшейся трети?
Сергей Владимирович, стащивший ботинки со своих длинных стоп, придирчиво отряхнул пятки, а затем принялся натягивать толстые шерстяные носки.
— Лапы ужасно мерзнут по мокрой земле бегать, — пояснил он в ответ на невысказанный вопрос, — У меня все-таки не такая хорошая терморегуляция. А птицы… Скорее всего, оставшиеся просто предпочли бы не попадаться тебе на глаза. Человек — одно из самых опасных животных, сам знаешь. Мы же думаем, что раз у нас столько серого вещества приросло, то мы ничего теперь неверного сделать не можем, только разумное, доброе, вечное посеять.
— Ага, одна озоновая дыра чего стоит, — кивнул Ванька невесело.
— На самом деле, потому многие из нас по заповедным территориям и селятся — людей мало, а кто есть, те своими делами заняты. А ты — хочешь бегай, хочешь плавай, хочешь уток пугай.
— Вы пугаете уток? — заинтересовался Ванька, почему-то почувствовавший себя неловко, услышав это «многие из нас», словно тот принадлежал к некой общности, в которую Ваньке доступ был заказан. В которую его тыкали носом уже второй раз за день. Было иррационально обидно, пусть он и не завидовал бедным волшебным существам, мыкавшмся по свету и захлестнутым удавкой безжалостной урбанизации.
— Ты тему-то не переводи, — нахмурился тот так серьезно, что Ванька бесстыже заржал, потому что эта недовольная вертикальная морщинка между бровей сообщала обо всем, что он хотел знать, за что заработал еще один хмурый взгляд.
Жизнь, как это ни удивительно, после разговора с Божецким почти не претерпела никаких изменений, разве что Ванька стал беспокоиться куда меньше по поводу своих подозрений — и потому, как невесело шутил он сам с собой, смог всецело сосредоточиться на своей глупой, чудовищной, неловкой тупиковой влюбленности.
Теперь он навещал Сергея Владимировича уже каждый вечер, и просиживал у него допоздна, совершенно наплевав на мнение окружающих. А у окружающих мнение, как однажды проинформировала его Лена, вполне себе росло и крепло — в конце концов, ужинать вместе со всей станцией перестали они оба, и в глазах некоторых скучающих это выглядело неоспоримым доказательством, и даже уже не столь важно, доказательством чего именно.
Quod erat demonstratum, и всё.
По вечерам они оживленно разрабатывали направления будущих опытов с животной сущностью Сергея Владимировича, стараясь составить схему исследования таким образом, чтобы в ней нашлось, в том числе, и место для поиска корреляции между характеристиками основных когнитивных способностей обоих ипостасей.
Тот рассказывал как можно больше о том, что успел выяснить о себе — зависимость от лунного цикла, давал общую характеристику способностей, сравнивал влияние некоторых факторов, словом, давал максимально подробный отчет, собранный за собственную жизнь в шакальей шкуре. Ванька старательно записывал, а потом еще пробегался глазами по протоколу перед сном — на предмет того, не придет ли в голову свежей мысли.
Помимо того, кухонный столик Божецкого беспощадно обрастал стопками бумаг, которые Ванька мысленно делил на категории: «Обязательно надо выяснить», «Стоит попробовать», «Полная ерунда, надо взглянуть еще раз», «Неужели мы всерьез это обсуждали, но ладно, выкидывать не станем». Возвращаясь в свою комнату, Ванька чувствовал себя абсолютно выжатым, потому что усиленный мозговой штурм и многодневное скрупулезное планирование утомляло просто удивительно, да и магистерской работы никто не отменял. Но, если честно, оно того стоило — потому что это было первым в его жизни чем-то серьезным, а не просто работой, каких миллион, чем-то по-настоящему важным и неизведанным, и он чувствовал жгучую благодарность, когда осознавал, в какие святая святых его пустили. И было абсолютно неважно, что никому не увидеть результатов их трудов, кроме них самих.
Самым поразительным стало конечно то, что к нему прислушивались. Даже к самым дурацким идеям подходили внимательно, как к чему-то потенциально стоящему. А Ванька чем дальше, тем отчетливее понимал, насколько катастрофически им не хватит этого одного короткого лета, даже если он останется на все три месяца вместо изначальных полутора.
— Сергей Владимирович, — однажды не выдержал он, когда они устроили очередной перекур. Ванька глядел, как вокруг мягко сиявшей лампы вились мотыльки, стучась своими серыми пыльными крылышками в стекло. — Мы же и половины всего сделать не успеем.
— Насколько я знаю — но знаю я не обо всем, скорее всего — тут давно никого из них не было. А даже если и есть… Тут не со всеми было бы приятно встретиться. Добрые две трети, скорее всего, усыпили бы или умертвили тебя, а потом склевали в лесу вместе с белыми косточками.
— А что насчет оставшейся трети?
Сергей Владимирович, стащивший ботинки со своих длинных стоп, придирчиво отряхнул пятки, а затем принялся натягивать толстые шерстяные носки.
— Лапы ужасно мерзнут по мокрой земле бегать, — пояснил он в ответ на невысказанный вопрос, — У меня все-таки не такая хорошая терморегуляция. А птицы… Скорее всего, оставшиеся просто предпочли бы не попадаться тебе на глаза. Человек — одно из самых опасных животных, сам знаешь. Мы же думаем, что раз у нас столько серого вещества приросло, то мы ничего теперь неверного сделать не можем, только разумное, доброе, вечное посеять.
— Ага, одна озоновая дыра чего стоит, — кивнул Ванька невесело.
— На самом деле, потому многие из нас по заповедным территориям и селятся — людей мало, а кто есть, те своими делами заняты. А ты — хочешь бегай, хочешь плавай, хочешь уток пугай.
— Вы пугаете уток? — заинтересовался Ванька, почему-то почувствовавший себя неловко, услышав это «многие из нас», словно тот принадлежал к некой общности, в которую Ваньке доступ был заказан. В которую его тыкали носом уже второй раз за день. Было иррационально обидно, пусть он и не завидовал бедным волшебным существам, мыкавшмся по свету и захлестнутым удавкой безжалостной урбанизации.
— Ты тему-то не переводи, — нахмурился тот так серьезно, что Ванька бесстыже заржал, потому что эта недовольная вертикальная морщинка между бровей сообщала обо всем, что он хотел знать, за что заработал еще один хмурый взгляд.
Жизнь, как это ни удивительно, после разговора с Божецким почти не претерпела никаких изменений, разве что Ванька стал беспокоиться куда меньше по поводу своих подозрений — и потому, как невесело шутил он сам с собой, смог всецело сосредоточиться на своей глупой, чудовищной, неловкой тупиковой влюбленности.
Теперь он навещал Сергея Владимировича уже каждый вечер, и просиживал у него допоздна, совершенно наплевав на мнение окружающих. А у окружающих мнение, как однажды проинформировала его Лена, вполне себе росло и крепло — в конце концов, ужинать вместе со всей станцией перестали они оба, и в глазах некоторых скучающих это выглядело неоспоримым доказательством, и даже уже не столь важно, доказательством чего именно.
Quod erat demonstratum, и всё.
По вечерам они оживленно разрабатывали направления будущих опытов с животной сущностью Сергея Владимировича, стараясь составить схему исследования таким образом, чтобы в ней нашлось, в том числе, и место для поиска корреляции между характеристиками основных когнитивных способностей обоих ипостасей.
Тот рассказывал как можно больше о том, что успел выяснить о себе — зависимость от лунного цикла, давал общую характеристику способностей, сравнивал влияние некоторых факторов, словом, давал максимально подробный отчет, собранный за собственную жизнь в шакальей шкуре. Ванька старательно записывал, а потом еще пробегался глазами по протоколу перед сном — на предмет того, не придет ли в голову свежей мысли.
Помимо того, кухонный столик Божецкого беспощадно обрастал стопками бумаг, которые Ванька мысленно делил на категории: «Обязательно надо выяснить», «Стоит попробовать», «Полная ерунда, надо взглянуть еще раз», «Неужели мы всерьез это обсуждали, но ладно, выкидывать не станем». Возвращаясь в свою комнату, Ванька чувствовал себя абсолютно выжатым, потому что усиленный мозговой штурм и многодневное скрупулезное планирование утомляло просто удивительно, да и магистерской работы никто не отменял. Но, если честно, оно того стоило — потому что это было первым в его жизни чем-то серьезным, а не просто работой, каких миллион, чем-то по-настоящему важным и неизведанным, и он чувствовал жгучую благодарность, когда осознавал, в какие святая святых его пустили. И было абсолютно неважно, что никому не увидеть результатов их трудов, кроме них самих.
Самым поразительным стало конечно то, что к нему прислушивались. Даже к самым дурацким идеям подходили внимательно, как к чему-то потенциально стоящему. А Ванька чем дальше, тем отчетливее понимал, насколько катастрофически им не хватит этого одного короткого лета, даже если он останется на все три месяца вместо изначальных полутора.
— Сергей Владимирович, — однажды не выдержал он, когда они устроили очередной перекур. Ванька глядел, как вокруг мягко сиявшей лампы вились мотыльки, стучась своими серыми пыльными крылышками в стекло. — Мы же и половины всего сделать не успеем.
Страница 28 из 42
