Одна луна на двоих

Глава 1

Люциус стоял в густой угольно-чёрной тени козырька крыши, прислонившись к шершавой стене багдадской гостиницы. Где-то неподалёку натренькивал тар, внося в мысли полный разброд и сумятицу.

В фиолетовом небе повисла белая луна, заливая всё вокруг призрачным синим светом: короткие кусты у забора, скамейки, извилистые дорожки. Всё казалось нереальным в таком сиянии, и всё то странное и немыслимое, что творилось днём — сейчас обретало дыхание, оживало и становилось настоящим.

Люциус машинально вынул из кармана рубашки сигариллу. Курить хотелось нечеловечески. Но тогда дым или запах заметит она. А в том, что она снова сидит на крыше, он ни на йоту не сомневался. Во-первых, они сегодня снова повздорили и по-крупному. Во-вторых, эта ссора закончилась полной катастрофой: теперь Гермионе… о, нет, мисс Грейнджер, конечно же, придётся танцевать голой перед этим похотливым животным Мехраном, Волдеморта ему в друзья. А в-третьих, Люциус уже давно проследил, куда Гермиона пропадает из номера. Но она не должна ничего узнать. Ни в коем случае. Только не так и не сейчас. Гермиона должна сама прийти к нему, сама понять, что он — её единственный выбор и нет для неё никого, кроме него.

Люциус сам ненавидел себя за это, но просто не мог не следить за её передвижениями — это было сильнее его. Эта девчонка обладала фантастической, просто невероятной способностью попадать в какие-то опасные и нелепые ситуации.

«Какого лысого гоблина Филиппс направил в Багдад именно её? В место самых настоящих боевых действий, где авиаудары и террористы на каждом шагу!»

Мерлин«…»

Люциус вспомнил, как упало сердце, когда он узнал об этом. И как удивился своему беспокойству. Всё это началось давно, с письма Министра Бруствера, в котором он предлагал опальным Малфоям реабилитироваться перед волшебным обществом…

После войны Нарцисса сильно охладела к Люциусу: она привыкла к роскоши, а после многочисленных пожертвований в фонд Хогвартса им приходилось во многом себе отказывать. Но больнее всего били разговоры о том, что он поставил под удар Драко. Люциус и сам не мог простить себе этого, но он хотя бы попытался… тогда, после много численных «Круцио» Тёмного лорда, он, казалось, был едва жив, а изнутри образовалась незаживающая рана, покрытая тонкой коркой, и когда Люциус пришёл просить остановить эту бойню в школе… Волдеморт просто ткнул его лицом в своё собственное отражение, как в кучу дерьма, и Люциус увидел, насколько он был жалок. Действительно жалок. И в ту же секунду дал себе слово никогда таким больше не быть.

После войны в мэноре стало до отвращения холодно и одиноко. Пахло жуткой смертью Чарити Бэрбидж и драной мантией Волдеморта. Драко перебрался в Лондон и работал теперь целителем в Мунго; Люциус слышал, у него неплохо получалось. Нарцисса переехала в свою собственную спальню, и теперь они встречались только за обедом или ужином — да и то с разных сторон длинного стола в столовой с высокими потолками, где каждый звук отдавался гулким эхом.

Нельзя не признать, что это дьявольски угнетало. Люциус злился.

«Неужели она любила во мне только деньги и титул? А как же я сам? Сам, со всеми потрохами и привычкой закуривать после чашки кофе утром?»

Письмо Бруствера о реабилитации было глотком свежего воздуха. Но Люциус нарочно выждал время, чтобы не подать виду, что он в полном отчаянии, и только через неделю написал ответ. Министр отправил его в Отдел по международным связям к Филиппсу, как консультанта по традициям разных стран. В своё время Абраксас, будучи ведущим дипломатом Министерства, возил его с собой по миру, а любопытный Люциус нахватался, чего только мог. И вот, спустя столько лет, эти знания пригодились.

Вот только с учениками пришлось нелегко. Одно слово: грязнокровки…

Чтобы стало проще, Люциус каждый день вспоминал о том слове, что дал себе, и о том, почему он его себе дал. А именно потому, что считал грязно… магглорождённых хуже себя. Не сразу, далеко не сразу, но это помогало.

Он был строг с ними, иногда даже излишне строг и въедлив, но, как часто любил повторять отец, учить нужно так, чтобы запомнилось на всю жизнь. К тому же, хотелось хоть немного отыграться за провал в Министерстве. Со временем он даже втянулся и работа начала нравиться. С Люциусом стали чаще здороваться в Атриуме, снимать при встрече шляпу. Реабилитация шла полным ходом.

Голдстейн, под стать фамилии, оказался хитрым и старался не высовываться. Но вот Грейнджер…

Она была донельзя любопытной, любопытной, совсем как он когда-то, в пору беззаботной юности, и всюду совала свой вздёрнутый носик. Она была несдержанной и скептичной, ничему не доверяя и всё пытаясь проверить лично — и эта черта характера отчётливо перекликалась с его собственным скептицизмом.

С досадой Люциус понял, что начинает уважать эту девчонку. Он даже не мог назвать её пустоголовой пигалицей, потому что это была ложь.