Вавилон

Потом немного поговорили о погоде, климате, месте вообще (дыра дырой — чего тут говорить) и жахнули ещё.

— Барти, вижу, ты понятливый, — начал коротко о главном Ларсен. — Так что постарайся запомнить: проблемы здесь никому не нужны. Поэтому все серьёзные дела, — он всмотрелся в лицо собеседнику, — решать лучше через меня. Сам знаешь — никому не надо здесь лишнего внимания министерства. И если что, я конечно же найду, как тебе помочь.

— Спасибо, обязательно это учту.

— Не за что. Я ж всегда готов помочь освоиться, а ты скажи лучше, как тебе здесь.

— Да я толком ничего и не видел-то. Как появится время, осмотрюсь, конечно.

— Было б на что смотреть! Все, кто мог, отсюда разбежались уже давно… — та же волынка заиграла снова.

Вскоре Барти понял, что он уже хорош, и что дальше тянуть нельзя, если он ещё хочет добраться обратно самостоятельно и помнить при этом, а что же произошло и о чём был разговор. Пришлось отрекомендоваться, сказать, что надо ещё выспаться, что он уже опьянел, а завтра работа… в общем поубеждать в необходимости уйти минут пять, наверное, прежде чем отпустили. В общем-то, посидел он неплохо, и даже закуска из жареной селёдки с хлебом показалась на удивление вкусной, а грубо сделанный массивный сосновый стол — удобным.

Беседа была не особенно интересной, хотя Барти почерпнул оттуда и полезную информацию. Но о чём в таком месте вообще можно говорить?! С неба вечно что-то падает, скука, работы на всех не хватает, в рационе в основном рыба и злаки — на самом деле информации накапливалось много, но систематизировать её гораздо лучше на трезвую голову. Пока же лучше было просто дойти до кровати и уснуть до утра — и это требовало немалых стараний, поскольку тело заметно шатало и вело из стороны в сторону. Непонятно было, как Ларсен и Бриссенден могут после таких доз оставаться вменяемыми, когда любой нормальный волшебник давно бы уже закончил свой путь в белой горячке. Мысли тем временем, будто бы вслед за телом, скакали из стороны в сторону. Барти открыл дверь и вышел наружу.

В лицо ему повалил мокрый, крупными хлопьями плывущий по воздуху снег.

Passage (приятного аппетита!)

На улице похолодало. Туман то ли поднялся, то ли был разогнан резким, проникающим сквозь мантию ветром, и теперь из низких сине-серых туч сыпался на землю густой, напоминающий пух снег. Он летел вниз и таял на крышах, либо растворялся в грязи. Тонкий белый слой уже начал покрывать луга за пределами селения, да и замок уже не казался монотонно серым. Барти же, даже будучи под градусом, чувствовал холод от мешающих идти порывов, а мокрый снег тем временем нещадно хлестал по лицу.

Кто это вообще придумал, снег в конце июля?! Он же в Британии, в конце концов, а не на Северном Полюсе! Почему-то когда Барти просился в самое удалённое отделение из возможных, о такой погоде он как-то не подумал, но кто, кто мог что-то подобное знать?! Почему не может быть так, как в любом другом уголке Шотландии, почему грёбаный снег летом?! Правда, тут же Барти подумал, что если это самый большой минус его службы в данном месте, то можно и потерпеть.

Когда он вернулся в дом, то, казалось, успел протрезветь как минимум в значительной степени, хоть и не окончательно. На столе царил всё тот же беспорядок, что и днём, зато под ним Барти теперь заметил ещё пару пустых бутылок — судя по всему, скопились за ближайшие дни. Непонятно только было, как же начальник не боится проверок, если оставляет такие следы. Или те происходят настолько редко и предсказуемо? Початая бутыль и стаканы так и остались на столе. Он подошёл, взял стакан, плеснул на донышко… и немедленно выпил. Жар разлился по горлу, а потом и по телу. Стало тише, спокойнее, да и вообще — лучше. Главное было не продолжать. Зайти в комнату, быстро разуться, упасть на кровать и провалиться в сон…

Барти проснулся, когда уже начинало светать, но до рассвета дело ещё не дошло — дрёмы были потревожены настойчивым стуком в окно. На подоконнике сидел Очкарик — мокрый, взъерошенный и сердитый, — выглядевший настолько комично, что нельзя было сдержать улыбку. Именно птица и стучала в стекло, с каждым мгновением всё сильнее и настойчивей. Только тогда Барти понял, что вечером забыл приоткрыть окно, а потому пришлось встать, подивиться про себя, что с головой вроде всё в порядке (только во рту сухость), подойти и медленно, с усилием, повернуть ручку на потрескавшейся деревянной раме. Выругавшись про себя, конечно.

— Прилетел, да? Ну, извини, извини, что забыл про такое дело, — рука потянулась погладить питомца. — Эй! А вот кусаться не обязательно! Хочешь печенья?

К сожалению, завязки на лапе плохо поддавались, а печенье было склёвано почти мгновенно, после чего атакованы были уже руки. Пришлось дать ещё одно, а потом и ещё — третье давать, впрочем, было не обязательно, поскольку письмо уже было отвязано и отложено, но Барти счёл, что питомец и без того должен быть измотан трудным перелётом и заслуживает большего.