Фандом: Гарри Поттер. Хозяин — вернулся. Он принёс с собой суровые северные сказки и шорох шагов. Хозяин усмирил расшалившийся ветер. Ветер улёгся у его ног, слушая трескотню разожжённого в камине огня. Хозяин сильнее ветра, но слабее заоконной черноты, расплескавшегося ягодного сока. Он знает: её ему никак не победить, поэтому облекается в чёрное и играет с ней в прятки.
Добавить в моё избранное
7 мин, 13 сек 5808
Мелко стучатся в окно побеги вороники, пересыпанные бусинами чёрных ягод. Им тесно в крохотном квадрате двора. Вместо того, чтобы стелиться по иссушенной земле, они взбираются по крыльцу и стремятся вверх по кирпичной кладке, отвоёвывают каждый свободный дюйм, заплетают окна. Из раздавленных ягод в Тупике Прядильщиков льётся чернило ночи, щекочет стёкла чернота воронова пера. Лунный свет пробивается в окно через бурые листья-хвоинки, полосами освещает деревянные доски пола. В серебристом сиянии дом медленно оживает.
В пустующие дома вороника не стучит никогда. Хозяин — вернулся. Он принёс с собой суровые северные сказки и шорох шагов. Хозяин усмирил расшалившийся ветер. Ветер улёгся у его ног, слушая трескотню разожжённого в камине огня. Хозяин сильнее ветра, но слабее заоконной черноты, расплескавшегося ягодного сока. Он знает: её ему никак не победить, поэтому облекается в чёрное и играет с ней в прятки.
В мажущем ониксовом его разорванное горло кажется абстрактной, дурно выполненной татуировкой. Хозяин думает о черноте, и о том, что восемнадцать лет игр — это полная нелепица, о том, что бледный лунный свет (слева ложащийся печатью на его лицо) и жаркий отблеск пламени (дрожащий на правой его половине) невероятно метафоричны. Пропорции падающего света не важны. Стороны не важны. Фальшивое ангельское смирение и поддельная дьявольская одержимость. В комнату пульсирующими толчками, как кровь из вспоротой артерии, вливается чернота. Хозяин глубоко дышит, чувствуя, как она проникает в его нутро; старая скрипучая мебель чуть слышно пахнет ягодной полиролью.
Когда-то хозяина звали Северусом Снейпом. Звали протяжно и издалека — быстрым движением скрюченных стариковских пальцев, словно верного пса; острой обжигающей болью в метке, словно непокорную овцу; звонким девчачьим голосом, словно… Каждое имя — ключ. Он был «мальчик мой», был скользкий, изменчивый друг, каждое имя — тавро. Чужеродные и ненастоящие, среди них лишь одно, на самом деле принадлежащее ему, с напевной грудной «е», напитавшейся рыжим солнцем… Он позабыл звучание этого «е», позабыл вкус литых солнечных лучей. Ни одна дорога не ведёт больше туда, в заплетённую зеленью трав юность… зато к ногам, исходившим много холмов и столько же пустошей, змеями сползаются иные дороги. Хозяин умеет говорить с ними, он наизусть знает их имена. По искалеченным рукам змеится белёсый свет. За окном снова стучат. Северус Снейп резко оборачивается на звук, пытаясь разглядеть силуэт, но среди отблесков стекла лишь чёрные ягоды в лунном молоке.
Кого он хотел бы там увидеть? Гарри Поттера, хватко вцепившегося в его мантию, взрезающего его равнодушие яростным зелёным взглядом? Ещё пара дней в Мунго, ещё несколько — в штаб-квартире Ордена, в безопасности, среди друзей… Так они говорили. Нет, Северус Снейп знал, зачем и куда уходил. В разлитое молчание, в безразличие пыльных фолиантов, в переосмысление, в комнатушку с камином: семь широких шагов на тринадцать шагов помельче. Нет, ему нет места среди живых, как нет места среди мёртвых. Только тонуть в полуночной темноте, бестелесным призраком выныривая в лунной дорожке, расплескавшейся по половицам меж двумя ветхими креслами, между берегами его прошлой жизни и жизни будущей. Разумеется, разумеется, хозяин вернулся. Он скучал по скрипучим доскам пола и расшалившемуся ветру, воющему в трубе. А может, хозяину просто некуда больше идти.
Горящие дрова потрескивают чуть громче, вязко тянется по полу тепло. Впервые за долгое время ночь Северуса Снейпа принадлежит одному ему, не разделённая между его хозяевами. О, как хорошо они умели усмирять его ветра и разжигать его камины. А теперь они мертвы, и он играет с их пеплом: властелин над своим молчаливым домом, властелин над своей надтреснутой судьбой. Только вороника стучит в окно всё чаще, отвлекая: там, за пределами Тупика Прядильщиков, за пределами антрацитовой ночи, есть что-то ещё, неизведанное, кровью отвоёванное у жизни и смерти. И кольцами у его стоп изворачиваются змеи предстоящих ему путей. Он наконец волен выбирать.
Северус Снейп не боится отмщения. Его беспечность — в абсолютной беззащитности перед лицом любой опасности. Дом обнажён, в кои-то веки: его не опутывает сеть могущественных заклинаний, лишь вороника бережно заплетает кирпичную кладку, словно стараясь защитить. Палочка равнодушно покоится на каминной полке, от неё Северуса Снейпа отделяет не менее четырех шагов — не достать, если разверзнется потолок и оттуда посыплются жаждущие мести за его предательство Пожиратели. Или свои же, не поверившие в красивую шпионскую легенду. У Северуса Снейпа множество врагов — ситуация, усугубляемая полным отсутствием друзей.
Северус Снейп не знает ради чего или кого выжил в этой войне. Но он не верит в ад или рай, а гулкую пустоту лимба он может воссоздать и в собственной гостиной. Он потратил свою юность на совершение непростительных ошибок, свою молодость — на их искупление.
В пустующие дома вороника не стучит никогда. Хозяин — вернулся. Он принёс с собой суровые северные сказки и шорох шагов. Хозяин усмирил расшалившийся ветер. Ветер улёгся у его ног, слушая трескотню разожжённого в камине огня. Хозяин сильнее ветра, но слабее заоконной черноты, расплескавшегося ягодного сока. Он знает: её ему никак не победить, поэтому облекается в чёрное и играет с ней в прятки.
В мажущем ониксовом его разорванное горло кажется абстрактной, дурно выполненной татуировкой. Хозяин думает о черноте, и о том, что восемнадцать лет игр — это полная нелепица, о том, что бледный лунный свет (слева ложащийся печатью на его лицо) и жаркий отблеск пламени (дрожащий на правой его половине) невероятно метафоричны. Пропорции падающего света не важны. Стороны не важны. Фальшивое ангельское смирение и поддельная дьявольская одержимость. В комнату пульсирующими толчками, как кровь из вспоротой артерии, вливается чернота. Хозяин глубоко дышит, чувствуя, как она проникает в его нутро; старая скрипучая мебель чуть слышно пахнет ягодной полиролью.
Когда-то хозяина звали Северусом Снейпом. Звали протяжно и издалека — быстрым движением скрюченных стариковских пальцев, словно верного пса; острой обжигающей болью в метке, словно непокорную овцу; звонким девчачьим голосом, словно… Каждое имя — ключ. Он был «мальчик мой», был скользкий, изменчивый друг, каждое имя — тавро. Чужеродные и ненастоящие, среди них лишь одно, на самом деле принадлежащее ему, с напевной грудной «е», напитавшейся рыжим солнцем… Он позабыл звучание этого «е», позабыл вкус литых солнечных лучей. Ни одна дорога не ведёт больше туда, в заплетённую зеленью трав юность… зато к ногам, исходившим много холмов и столько же пустошей, змеями сползаются иные дороги. Хозяин умеет говорить с ними, он наизусть знает их имена. По искалеченным рукам змеится белёсый свет. За окном снова стучат. Северус Снейп резко оборачивается на звук, пытаясь разглядеть силуэт, но среди отблесков стекла лишь чёрные ягоды в лунном молоке.
Кого он хотел бы там увидеть? Гарри Поттера, хватко вцепившегося в его мантию, взрезающего его равнодушие яростным зелёным взглядом? Ещё пара дней в Мунго, ещё несколько — в штаб-квартире Ордена, в безопасности, среди друзей… Так они говорили. Нет, Северус Снейп знал, зачем и куда уходил. В разлитое молчание, в безразличие пыльных фолиантов, в переосмысление, в комнатушку с камином: семь широких шагов на тринадцать шагов помельче. Нет, ему нет места среди живых, как нет места среди мёртвых. Только тонуть в полуночной темноте, бестелесным призраком выныривая в лунной дорожке, расплескавшейся по половицам меж двумя ветхими креслами, между берегами его прошлой жизни и жизни будущей. Разумеется, разумеется, хозяин вернулся. Он скучал по скрипучим доскам пола и расшалившемуся ветру, воющему в трубе. А может, хозяину просто некуда больше идти.
Горящие дрова потрескивают чуть громче, вязко тянется по полу тепло. Впервые за долгое время ночь Северуса Снейпа принадлежит одному ему, не разделённая между его хозяевами. О, как хорошо они умели усмирять его ветра и разжигать его камины. А теперь они мертвы, и он играет с их пеплом: властелин над своим молчаливым домом, властелин над своей надтреснутой судьбой. Только вороника стучит в окно всё чаще, отвлекая: там, за пределами Тупика Прядильщиков, за пределами антрацитовой ночи, есть что-то ещё, неизведанное, кровью отвоёванное у жизни и смерти. И кольцами у его стоп изворачиваются змеи предстоящих ему путей. Он наконец волен выбирать.
Северус Снейп не боится отмщения. Его беспечность — в абсолютной беззащитности перед лицом любой опасности. Дом обнажён, в кои-то веки: его не опутывает сеть могущественных заклинаний, лишь вороника бережно заплетает кирпичную кладку, словно стараясь защитить. Палочка равнодушно покоится на каминной полке, от неё Северуса Снейпа отделяет не менее четырех шагов — не достать, если разверзнется потолок и оттуда посыплются жаждущие мести за его предательство Пожиратели. Или свои же, не поверившие в красивую шпионскую легенду. У Северуса Снейпа множество врагов — ситуация, усугубляемая полным отсутствием друзей.
Северус Снейп не знает ради чего или кого выжил в этой войне. Но он не верит в ад или рай, а гулкую пустоту лимба он может воссоздать и в собственной гостиной. Он потратил свою юность на совершение непростительных ошибок, свою молодость — на их искупление.
Страница 1 из 2
