Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Пройдут годы, никто не вспомнит ни вас, ни меня. Но Англия будет верить в Шерлоков Холмсов ничуть не меньше прежнего.
Добавить в моё избранное
10 мин, 10 сек 5728
История эта произошла в 19 … … году.
В ту пору я ещё не считал себя лондонцем, но пепельное небо и хрипящий шум столицы уже оттеснили на второй план мшистые берега и светлые скалы родного Дорсета. Будучи по натуре человеком скромным и страшась утратить то немногое, что имеется за душой и на душе, я, разумеется, грезил о невероятных приключениях, а Лондон представлялся мне точкой отсчёта, где берут начало все дороги, вымощенные славой и овеянные ветрами авантюризма. Дело было за малым — свернуть в нужную сторону.
Как это часто бывает, реальность существенно отличалась от фантазий. Я работал секретарём у мистера Томпсона — сурового ирландца, прекрасного адвоката и безжалостного скряги. Финансовое положение моё было слишком скромным, чтобы даже помышлять о собственной практике, а сведённые брови мистера Томпсона, которые, кажется, не имели привычки принимать иное положение, весьма убедительно призывали забыть о попытках вырваться из-под его бдительной опеки и наставляли с удвоенным усердием взяться за работу.
Я получал за свой труд без малого сорок фунтов в год — неплохие деньги, принимая во внимание, что одна война отгремела не так давно, а люди уже поговаривали о второй. Жизнь моя состояла из клацающей ветхими зубами пишущей машинки, запаха бумаги всех сортов, чернил, бесчисленного множества промокашек и вечеров в полутёмной комнатушке в двух кварталах от Чансери-лейн. Именно там, прислушиваясь к возне соседей и всматриваясь сквозь закопчённое окно в вязкую темноту улицы, я впервые задумался, стоило ли моё расставание с матушкой, обучение в университете и попытки освоить подобную грецкому ореху латынь для того, чтобы оказаться в этом месте. Я был молод, не слишком уродлив и, вероятно, смог бы во всех отношениях неплохо устроиться в Дорсете, не будь во мне той тяги к приключениям, что так часто толкает нас на опрометчивые поступки.
В тот же вечер я собрал свои старые холсты, заброшенные ещё с тех пор, как моя мечта стать художником разбилась о стены университетской библиотеки. После поступления на службу к мистеру Томпсону я нарисовал от силы пару портретов — больше для забавы, чем с неким намерением, — но, видимо, пришёл и их час. Я никогда не считал себя человеком одарённым, но грязный переулок, запах из которого проникал в мои окна и днём, и ночью, словно объединился с бровями мистера Томпсона, и вдвоём они подтолкнули меня к решительным мерам. Бог свидетель, вряд ли я решился бы на это, гуляя по Риджентс-парку или разъезжая по городу в кэбе.
В издательстве было на удивление людно. У двери редактора на хлипкой скамеечке примостились посетители. Их было не меньше полудюжины, и мне оставалось лишь пополнить их скорбные ряды.
Пожилой джентльмен, оказавшийся рядом со мной, бросил взгляд на засаленную папку, которую я смиренно положил на колени, но ничего не сказал. На мгновенье мне показалось, что он осуждает меня — молодого, полного сил, теряющего время в душной комнате. Теряющего жизнь в ожидании того самого момента.
— Я вас не осуждаю, — вдруг произнёс он, и я от удивления выронил папку. Листы разлетелись, я принялся неловко их подбирать.
Незнакомец наблюдал за мной безо всякого выражения. Голос у него был негромкий, немного хриплый, а взгляд — усталым и каким-то всеведущим. Мне было не по себе.
— У меня есть друг, — также негромко продолжил он. — Порой он говорит так быстро, с такой стремительностью, что я не понимаю, осознаёт ли он, что говорит вслух.
Сказать мне на это было решительно нечего.
— Джон Смит, — он слегка улыбнулся. — Доктор Джон Смит.
— Сидни Пейдж.
— Вы решили, что я осуждаю вас, мистер Пейдж. У вас, как принято говорить, это было написано на лице. Так вот: вовсе нет. То, что вы хотите поделиться с миром своим творчеством, весьма похвально.
Уши мои обдало жаром.
— Доктор Смит, едва ли мои рисунки можно назвать творчеством, — пролепетал я. Ощущение неловкости меня не покидало. — Я работаю секретарём у мистера… в адвокатской конторе. Но, видите ли, иногда балуюсь набросками.
Смит неопределённо хмыкнул. Он, очевидно, был мастером таких неопределённых звуков, которые при должном желании можно было трактовать и как недоверие, и как одобрение. При этом усы Смита — тщательно расчёсанные, но всё же какие-то печальные — подёргивались, словно подражая бровям мистера Томпсона. На мгновенье мне стало любопытно, что можно сказать о человеке по его усам? Пару лет назад я зачитывался рассказами мистера Уотсона о его друге и коллеге Шерлоке Холмсе — знаменитом сыщике, чей блестящий ум и верность правому делу привели Лондон в неистовый восторг. Поговаривали, будто история о спасении Её Величества королевы Виктории — истинная правда. Пожалуй, мистер Холмс с лёгкостью определил бы по усам этого загадочного джентльмена и склад его характера, и адрес портного. Хотя адрес портного он, вероятно, определил бы по длиннополому пальто или видавшему виды клетчатому шарфу.
В ту пору я ещё не считал себя лондонцем, но пепельное небо и хрипящий шум столицы уже оттеснили на второй план мшистые берега и светлые скалы родного Дорсета. Будучи по натуре человеком скромным и страшась утратить то немногое, что имеется за душой и на душе, я, разумеется, грезил о невероятных приключениях, а Лондон представлялся мне точкой отсчёта, где берут начало все дороги, вымощенные славой и овеянные ветрами авантюризма. Дело было за малым — свернуть в нужную сторону.
Как это часто бывает, реальность существенно отличалась от фантазий. Я работал секретарём у мистера Томпсона — сурового ирландца, прекрасного адвоката и безжалостного скряги. Финансовое положение моё было слишком скромным, чтобы даже помышлять о собственной практике, а сведённые брови мистера Томпсона, которые, кажется, не имели привычки принимать иное положение, весьма убедительно призывали забыть о попытках вырваться из-под его бдительной опеки и наставляли с удвоенным усердием взяться за работу.
Я получал за свой труд без малого сорок фунтов в год — неплохие деньги, принимая во внимание, что одна война отгремела не так давно, а люди уже поговаривали о второй. Жизнь моя состояла из клацающей ветхими зубами пишущей машинки, запаха бумаги всех сортов, чернил, бесчисленного множества промокашек и вечеров в полутёмной комнатушке в двух кварталах от Чансери-лейн. Именно там, прислушиваясь к возне соседей и всматриваясь сквозь закопчённое окно в вязкую темноту улицы, я впервые задумался, стоило ли моё расставание с матушкой, обучение в университете и попытки освоить подобную грецкому ореху латынь для того, чтобы оказаться в этом месте. Я был молод, не слишком уродлив и, вероятно, смог бы во всех отношениях неплохо устроиться в Дорсете, не будь во мне той тяги к приключениям, что так часто толкает нас на опрометчивые поступки.
В тот же вечер я собрал свои старые холсты, заброшенные ещё с тех пор, как моя мечта стать художником разбилась о стены университетской библиотеки. После поступления на службу к мистеру Томпсону я нарисовал от силы пару портретов — больше для забавы, чем с неким намерением, — но, видимо, пришёл и их час. Я никогда не считал себя человеком одарённым, но грязный переулок, запах из которого проникал в мои окна и днём, и ночью, словно объединился с бровями мистера Томпсона, и вдвоём они подтолкнули меня к решительным мерам. Бог свидетель, вряд ли я решился бы на это, гуляя по Риджентс-парку или разъезжая по городу в кэбе.
В издательстве было на удивление людно. У двери редактора на хлипкой скамеечке примостились посетители. Их было не меньше полудюжины, и мне оставалось лишь пополнить их скорбные ряды.
Пожилой джентльмен, оказавшийся рядом со мной, бросил взгляд на засаленную папку, которую я смиренно положил на колени, но ничего не сказал. На мгновенье мне показалось, что он осуждает меня — молодого, полного сил, теряющего время в душной комнате. Теряющего жизнь в ожидании того самого момента.
— Я вас не осуждаю, — вдруг произнёс он, и я от удивления выронил папку. Листы разлетелись, я принялся неловко их подбирать.
Незнакомец наблюдал за мной безо всякого выражения. Голос у него был негромкий, немного хриплый, а взгляд — усталым и каким-то всеведущим. Мне было не по себе.
— У меня есть друг, — также негромко продолжил он. — Порой он говорит так быстро, с такой стремительностью, что я не понимаю, осознаёт ли он, что говорит вслух.
Сказать мне на это было решительно нечего.
— Джон Смит, — он слегка улыбнулся. — Доктор Джон Смит.
— Сидни Пейдж.
— Вы решили, что я осуждаю вас, мистер Пейдж. У вас, как принято говорить, это было написано на лице. Так вот: вовсе нет. То, что вы хотите поделиться с миром своим творчеством, весьма похвально.
Уши мои обдало жаром.
— Доктор Смит, едва ли мои рисунки можно назвать творчеством, — пролепетал я. Ощущение неловкости меня не покидало. — Я работаю секретарём у мистера… в адвокатской конторе. Но, видите ли, иногда балуюсь набросками.
Смит неопределённо хмыкнул. Он, очевидно, был мастером таких неопределённых звуков, которые при должном желании можно было трактовать и как недоверие, и как одобрение. При этом усы Смита — тщательно расчёсанные, но всё же какие-то печальные — подёргивались, словно подражая бровям мистера Томпсона. На мгновенье мне стало любопытно, что можно сказать о человеке по его усам? Пару лет назад я зачитывался рассказами мистера Уотсона о его друге и коллеге Шерлоке Холмсе — знаменитом сыщике, чей блестящий ум и верность правому делу привели Лондон в неистовый восторг. Поговаривали, будто история о спасении Её Величества королевы Виктории — истинная правда. Пожалуй, мистер Холмс с лёгкостью определил бы по усам этого загадочного джентльмена и склад его характера, и адрес портного. Хотя адрес портного он, вероятно, определил бы по длиннополому пальто или видавшему виды клетчатому шарфу.
Страница 1 из 3
