Фандом: Might and Magic. Семейная жизнь Сарета и Линны, проблемы отцов и детей, прежняя любовь, имеющая право на возвращение… Сама идея родилась однажды в качестве шутки и вдруг обрела вот такое воплощение. Возможно, эта версия событий нереальна, но почему бы не попробовать представить себе нечто подобное?
Добавить в моё избранное
19 мин, 5 сек 7405
Вероятно, ее душа чем-то дорога ему. Но, думаю, он ничего не внушал ей. Я сам считаю, что такова ее природа — говорить с мертвыми, чувствовать их, направлять. Нам с тобой это неведомо, но прошу тебя, не ломай ее. Не навязывай ей этот брак и вообще никакие браки. Позволь ей быть самой собой, Линна, и прожить жизнь так, как предначертано. Пусть она делает то, для чего послана Асхой в этот мир.
— И ты туда же… — Линна содрогается. Некоторое время она сидит неподвижно, о чем-то размышляя, потом медленно кивает. — Хорошо, Сарет. Я подумаю, — она снова раздражается и, всплескивая руками, восклицает: — Что же ты сидишь, догони ты ее, в конце концов, она же убьется!
Врата Стоухелма остаются позади. Я во весь опор скачу за дочерью. За своей маленькой некроманткой, не понятой и не принятой никем, кроме того, кто направил ее к нам. Кроме него — и своего отца.
Я знал, что она будет иной, не такой, как все. Именно я вложил в ее детскую руку меч, и дочь схватила его с восторгом. Именно я научил ее ездить верхом, и она с отрочества носилась на своей молодой горячей лошадке по всей округе, не ведая страха. Именно я брал ее пару раз в «Заклепку» — она очаровала всех моих друзей и радостно подтягивала, когда они пели свои разудалые песни. Именно мне она доверила свою тайну — рассказала, что видит мертвых, что может разговаривать с ними, что ничуть их не боится, только жалеет их, поведала, что они приходят к ней, плачут, просят, предупреждают… Тот самый друг из снов научил ее, что делать с этим, и я по сей день ему благодарен — девочке было слишком тяжело. Но именно я втайне от Линны отвел ее в некрополь, и она приняла то, что ее окружало, так легко и с таким интересом, будто заглянула в библиотеку. Показывала мне разные символы, объясняла их значение… Откуда она знала об этом, я не спрашивал — я и так понимал. Впрочем, нам почти сразу пришлось уйти — она сказала, что ей очень грустно, что там произошло нечто дурное с кем-то из ее близких…
Я знаю, где она сейчас, — там же, где бываю и я, когда мне горько или хочется остаться одному. У моря, в маленькой бухте, где причалить может лишь утлое рыбацкое суденышко. Наше убежище пустует, но я знаю, что она была здесь. Я чувствую. А вот и доказательство — следы, конские и человеческие; у воды валяется захваченный откуда-то прутик, а волны, набегая на берег, размывают вычерченный на песке профиль. Я узнаю его сразу: узкий подбородок, высокий лоб, длинные волосы, собранные на затылке… «Я никогда не вижу его затылка». Не видишь, но угадала, дитя мое.
Я вглядываюсь в знакомое и когда-то ненавистное лицо.
— Слушай, — тихо говорю я зачем-то, — спасибо тебе за то, что хранишь ее, но кем бы она ни была для тебя когда-то, теперь это моя дочь. Прошу тебя, не делай ее несчастной. Я не хочу, чтобы любовь к тебе надломила ее.
— Не надломит, — раздается сзади голос. За спиной стоит дочь, неведомо как подкравшаяся ко мне. Сколько еще раз, интересно, я попадусь на эту уловку?
— Тебе решать, дитя, — я протягиваю руки. — Это твоя жизнь. Обещаю, что ни я, ни мать не будем ничего навязывать тебе. Никто и никогда не заставит тебя выходить замуж против воли и вообще делать то, что тебе претит. Будь той, кто ты есть. Живи по воле Асхи, дочь моя.
Она молча прижимается ко мне, и мы стоим, обнявшись, у воды, глядя, как тает профиль на песке — волны разглаживают его, а меня не покидает ощущение, что во всем мире мы одни. Мы трое.
Дочь поднимает голову и смотрит на меня.
— Давай до города наперегонки! — вдруг предлагаю я.
— Давай!
Мы вскакиваем в седла, и начинается бешеная гонка. Сердце стучит, ветер свистит в ушах. Наконец мы останавливаемся, пытаясь отдышаться.
— Так нечестно! Ты с самого начала поскакала раньше!
— Ты сам промедлил! — смеется она, а потом вздыхает, и мы некоторое время молча едем рядом — я и моя дочь, мой самый любимый и лучший друг. Мне вдруг становится необычайно легко на душе, и я начинаю тихонько напевать. Она сперва вслушивается, а потом, передразнив мать («Кабацкие песни!»), подтягивает, и мы на два голоса поем, а потом уже просто с хохотом выкрикиваем знакомые слова, которые уносит шальной ветер, пахнущий морем.
Терпи, верный друг мой! Закончится бой,
И снова живыми вернемся домой.
Возьмем мы в таверне по чарке вина,
За павших товарищей выпьем до дна…
— И ты туда же… — Линна содрогается. Некоторое время она сидит неподвижно, о чем-то размышляя, потом медленно кивает. — Хорошо, Сарет. Я подумаю, — она снова раздражается и, всплескивая руками, восклицает: — Что же ты сидишь, догони ты ее, в конце концов, она же убьется!
Врата Стоухелма остаются позади. Я во весь опор скачу за дочерью. За своей маленькой некроманткой, не понятой и не принятой никем, кроме того, кто направил ее к нам. Кроме него — и своего отца.
Я знал, что она будет иной, не такой, как все. Именно я вложил в ее детскую руку меч, и дочь схватила его с восторгом. Именно я научил ее ездить верхом, и она с отрочества носилась на своей молодой горячей лошадке по всей округе, не ведая страха. Именно я брал ее пару раз в «Заклепку» — она очаровала всех моих друзей и радостно подтягивала, когда они пели свои разудалые песни. Именно мне она доверила свою тайну — рассказала, что видит мертвых, что может разговаривать с ними, что ничуть их не боится, только жалеет их, поведала, что они приходят к ней, плачут, просят, предупреждают… Тот самый друг из снов научил ее, что делать с этим, и я по сей день ему благодарен — девочке было слишком тяжело. Но именно я втайне от Линны отвел ее в некрополь, и она приняла то, что ее окружало, так легко и с таким интересом, будто заглянула в библиотеку. Показывала мне разные символы, объясняла их значение… Откуда она знала об этом, я не спрашивал — я и так понимал. Впрочем, нам почти сразу пришлось уйти — она сказала, что ей очень грустно, что там произошло нечто дурное с кем-то из ее близких…
Я знаю, где она сейчас, — там же, где бываю и я, когда мне горько или хочется остаться одному. У моря, в маленькой бухте, где причалить может лишь утлое рыбацкое суденышко. Наше убежище пустует, но я знаю, что она была здесь. Я чувствую. А вот и доказательство — следы, конские и человеческие; у воды валяется захваченный откуда-то прутик, а волны, набегая на берег, размывают вычерченный на песке профиль. Я узнаю его сразу: узкий подбородок, высокий лоб, длинные волосы, собранные на затылке… «Я никогда не вижу его затылка». Не видишь, но угадала, дитя мое.
Я вглядываюсь в знакомое и когда-то ненавистное лицо.
— Слушай, — тихо говорю я зачем-то, — спасибо тебе за то, что хранишь ее, но кем бы она ни была для тебя когда-то, теперь это моя дочь. Прошу тебя, не делай ее несчастной. Я не хочу, чтобы любовь к тебе надломила ее.
— Не надломит, — раздается сзади голос. За спиной стоит дочь, неведомо как подкравшаяся ко мне. Сколько еще раз, интересно, я попадусь на эту уловку?
— Тебе решать, дитя, — я протягиваю руки. — Это твоя жизнь. Обещаю, что ни я, ни мать не будем ничего навязывать тебе. Никто и никогда не заставит тебя выходить замуж против воли и вообще делать то, что тебе претит. Будь той, кто ты есть. Живи по воле Асхи, дочь моя.
Она молча прижимается ко мне, и мы стоим, обнявшись, у воды, глядя, как тает профиль на песке — волны разглаживают его, а меня не покидает ощущение, что во всем мире мы одни. Мы трое.
Дочь поднимает голову и смотрит на меня.
— Давай до города наперегонки! — вдруг предлагаю я.
— Давай!
Мы вскакиваем в седла, и начинается бешеная гонка. Сердце стучит, ветер свистит в ушах. Наконец мы останавливаемся, пытаясь отдышаться.
— Так нечестно! Ты с самого начала поскакала раньше!
— Ты сам промедлил! — смеется она, а потом вздыхает, и мы некоторое время молча едем рядом — я и моя дочь, мой самый любимый и лучший друг. Мне вдруг становится необычайно легко на душе, и я начинаю тихонько напевать. Она сперва вслушивается, а потом, передразнив мать («Кабацкие песни!»), подтягивает, и мы на два голоса поем, а потом уже просто с хохотом выкрикиваем знакомые слова, которые уносит шальной ветер, пахнущий морем.
Терпи, верный друг мой! Закончится бой,
И снова живыми вернемся домой.
Возьмем мы в таверне по чарке вина,
За павших товарищей выпьем до дна…
Страница 5 из 5
