Фандом: Психопаспорт. «Как думаете, Аканэ: это значит, что мы от судьбы свободны? Или, что мы ею брошены?»
Добавить в моё избранное
3 мин, 24 сек 4567
Сивилла рациональна.
Она не оперирует такими понятиями как родственные души, не признаёт нематериальное и опирается на факты.
Поэтому Сивилла экспериментирует.
Берёт отмеченных, оценивает уровень гормонов и электролитов крови, ищет общие участки в структуре ДНК, проводит многочисленные тесты на электроэнцефалографе, пытается найти закономерности в колебаниях показателей психопаспорта, изучает пигмент меток, удаляет их и типирует. Состав крови ничем не отличается от нормального, структура ДНК схожа не больше, чем в популяции, показатели психопаспорта колеблются хаотично, пигмент — всего лишь меланин.
Тогда Сивилла режет отмеченные руки, с неиссякаемым любопытством наблюдает за возникновением новой метки, переливает кровь, меняет тела на кибертела. Иногда эксперименты заканчиваются смертью — труп растворяют, перерабатывают и используют как вторсырьё. Нейтрализованная кислота проходит несколько ступеней очистки и сбрасывается в водохранилища. Оттуда в водопровод.
Иногда Аканэ думает о том, что умывается трупами. Закрывает глаза, чувствует, как окоченевшие ладони касаются её кожи, как синюшные пальцы дёргают за волосы и тянут, тянут на дно. Ей кажется, что она моется кровью — путается в разодранных Сивиллой на волокна красных нитях, вырезает из посиневшей кожи метку, фиксирует препарат, уплотняет, режет на микротоме, красит и консервирует.
А потом Аканэ просто открывает глаза. Она очень быстро привыкает к смерти.
Сивилла рациональна, она экспериментирует, эксперименты ничего не дают, поэтому однажды она спрашивает у Аканэ. Цунэмори отвлекается от рапорта, смотрит в слишком живые глаза Касэй и пожимает плечами:
— Я не знаю.
У Цунэмори Аканэ пустые запястья.
Аканэ не знает, и ей совестно, потому что она — инспектор Бюро Общественной Безопасности, и по роду службы она часто видит паспорта людей раньше, чем их самих. Паспорта своих коллег тоже, и у Гинозы тотчас под интегральной характеристикой фраза-ключ — «Это вы инспектор Гиноза?».
Недостаточно оригинальный для абсолютной уверенности ключ, но почти у ста миллионов людей на запястье вопрос о времени. Ещё у ста — «Извините», «Ничего страшного», «Добрый день», утро, вечер… В мире полно несчастных людей, каждый день встречающих потенциальную родственную душу и не знающих об этом. В мире полно несчастных людей, которые, в общем-то, как она — только с меткой, но как будто бы без.
У Гинозы на запястье, наверное, её вопрос. У неё пустое.
Когда она спрашивает его о том, что он чувствует, Нобучика смотрит так, словно ненавидит.
У Макишимы тоже нет метки — Аканэ видит пустую строчку под нулевым показателем психопаспорта в тот самый день, когда он убивает Юки, и ей впервые приходит в голову провести параллель между асимптомными и бракованными. Аналогия кажется ей уместной, а вопрос Макишимы за несколько минут до его смерти — отчаянным.
Он берёт её за руки, пока шаги Когами не становятся слишком громкими, поворачивает внутренней стороной и проводит по тонкой сети вен на запястьях.
— А вы, инспектор, — говорит он, — интересней, чем кажетесь. Как думаете, Аканэ: это значит, что мы от судьбы свободны? Или, что мы ею брошены?
Цунэмори не знает. Она рациональна, но не экспериментирует. Просто спрашивает. Интересно, это её единственное отличие от Сивиллы?
ЮВАС днём, за пределами Шамбалы, похож на город после ядерного взрыва. Аканэ мысленно дорисовывает радиоактивное облако, старается не смотреть на ошейники у людей на шее и прячет инспекторскую куртку под бронежилетом. Ночью — это горящий всеми оттенками красного ад.
Когами не вздрагивает от взрывов. Он просыпается среди ночи, закуривает раньше, чем выйдет на балкон, и Цунэмори не может сказать точно — идёт ли она за ним сама, или это сигаретный дым тянет её за собой.
— «С такими ранами, а дерёшься как лев», — зачитывает она.
Шинья даже не пытается прикрыть запястье — тихонько хмыкает и облокачивается о перила.
— Гино всё время смеялся в школе, — признаётся Когами. — Вряд ли он мог предположить, что я прострелю своей родственной душе череп.
Аканэ молчит недолго, в равной степени снедаемая любопытством и страхом, переступает с ноги на ногу и, наконец, спрашивает:
— И каково это?
— До — словно смотреться в зеркало. После… — Когами поворачивается к ней лицом, смотрит в глаза, как всегда лукаво, с необидным снисхождением, и вместо ответа задаёт вопрос: — Знаешь, почему Гино пошёл в Бюро?
Цунэмори, понимая, что дело, вероятно, не в отце, качает головой.
— Потому что у него на запястье — «инспектор Гиноза», — Шинья вновь отворачивается к полыхающему городу под ногами и протягивает ей пачку сигарет. — После, мой милый инспектор, — словно сорвавшись с цепи.
Иногда Аканэ пугает его жажда свободы. Но любопытство сильнее страха — сигарету она берёт.
Она не оперирует такими понятиями как родственные души, не признаёт нематериальное и опирается на факты.
Поэтому Сивилла экспериментирует.
Берёт отмеченных, оценивает уровень гормонов и электролитов крови, ищет общие участки в структуре ДНК, проводит многочисленные тесты на электроэнцефалографе, пытается найти закономерности в колебаниях показателей психопаспорта, изучает пигмент меток, удаляет их и типирует. Состав крови ничем не отличается от нормального, структура ДНК схожа не больше, чем в популяции, показатели психопаспорта колеблются хаотично, пигмент — всего лишь меланин.
Тогда Сивилла режет отмеченные руки, с неиссякаемым любопытством наблюдает за возникновением новой метки, переливает кровь, меняет тела на кибертела. Иногда эксперименты заканчиваются смертью — труп растворяют, перерабатывают и используют как вторсырьё. Нейтрализованная кислота проходит несколько ступеней очистки и сбрасывается в водохранилища. Оттуда в водопровод.
Иногда Аканэ думает о том, что умывается трупами. Закрывает глаза, чувствует, как окоченевшие ладони касаются её кожи, как синюшные пальцы дёргают за волосы и тянут, тянут на дно. Ей кажется, что она моется кровью — путается в разодранных Сивиллой на волокна красных нитях, вырезает из посиневшей кожи метку, фиксирует препарат, уплотняет, режет на микротоме, красит и консервирует.
А потом Аканэ просто открывает глаза. Она очень быстро привыкает к смерти.
Сивилла рациональна, она экспериментирует, эксперименты ничего не дают, поэтому однажды она спрашивает у Аканэ. Цунэмори отвлекается от рапорта, смотрит в слишком живые глаза Касэй и пожимает плечами:
— Я не знаю.
У Цунэмори Аканэ пустые запястья.
Аканэ не знает, и ей совестно, потому что она — инспектор Бюро Общественной Безопасности, и по роду службы она часто видит паспорта людей раньше, чем их самих. Паспорта своих коллег тоже, и у Гинозы тотчас под интегральной характеристикой фраза-ключ — «Это вы инспектор Гиноза?».
Недостаточно оригинальный для абсолютной уверенности ключ, но почти у ста миллионов людей на запястье вопрос о времени. Ещё у ста — «Извините», «Ничего страшного», «Добрый день», утро, вечер… В мире полно несчастных людей, каждый день встречающих потенциальную родственную душу и не знающих об этом. В мире полно несчастных людей, которые, в общем-то, как она — только с меткой, но как будто бы без.
У Гинозы на запястье, наверное, её вопрос. У неё пустое.
Когда она спрашивает его о том, что он чувствует, Нобучика смотрит так, словно ненавидит.
У Макишимы тоже нет метки — Аканэ видит пустую строчку под нулевым показателем психопаспорта в тот самый день, когда он убивает Юки, и ей впервые приходит в голову провести параллель между асимптомными и бракованными. Аналогия кажется ей уместной, а вопрос Макишимы за несколько минут до его смерти — отчаянным.
Он берёт её за руки, пока шаги Когами не становятся слишком громкими, поворачивает внутренней стороной и проводит по тонкой сети вен на запястьях.
— А вы, инспектор, — говорит он, — интересней, чем кажетесь. Как думаете, Аканэ: это значит, что мы от судьбы свободны? Или, что мы ею брошены?
Цунэмори не знает. Она рациональна, но не экспериментирует. Просто спрашивает. Интересно, это её единственное отличие от Сивиллы?
ЮВАС днём, за пределами Шамбалы, похож на город после ядерного взрыва. Аканэ мысленно дорисовывает радиоактивное облако, старается не смотреть на ошейники у людей на шее и прячет инспекторскую куртку под бронежилетом. Ночью — это горящий всеми оттенками красного ад.
Когами не вздрагивает от взрывов. Он просыпается среди ночи, закуривает раньше, чем выйдет на балкон, и Цунэмори не может сказать точно — идёт ли она за ним сама, или это сигаретный дым тянет её за собой.
— «С такими ранами, а дерёшься как лев», — зачитывает она.
Шинья даже не пытается прикрыть запястье — тихонько хмыкает и облокачивается о перила.
— Гино всё время смеялся в школе, — признаётся Когами. — Вряд ли он мог предположить, что я прострелю своей родственной душе череп.
Аканэ молчит недолго, в равной степени снедаемая любопытством и страхом, переступает с ноги на ногу и, наконец, спрашивает:
— И каково это?
— До — словно смотреться в зеркало. После… — Когами поворачивается к ней лицом, смотрит в глаза, как всегда лукаво, с необидным снисхождением, и вместо ответа задаёт вопрос: — Знаешь, почему Гино пошёл в Бюро?
Цунэмори, понимая, что дело, вероятно, не в отце, качает головой.
— Потому что у него на запястье — «инспектор Гиноза», — Шинья вновь отворачивается к полыхающему городу под ногами и протягивает ей пачку сигарет. — После, мой милый инспектор, — словно сорвавшись с цепи.
Иногда Аканэ пугает его жажда свободы. Но любопытство сильнее страха — сигарету она берёт.
