Фандом: Доктор Хаус. Вбоквэл к фанфику «Письма Уилсону». Хаус рассказывает умершему другу про его дочь.
Добавить в моё избранное
6 мин, 42 сек 14144
— Ага, мам. Нет, не нужно, — и, мельком бросив взгляд на бумагу, кивает Хаусу, чтобы он зашел позже.
Хаус медленно выходит из палаты. Да, он видел ее маму, и сестру ее, рослую блондинку, когда они приходили к ней, суетились, о чем-то договаривались.
Позже он зайдет к ней, и спросит, что она решила, и, уже зная, что она ответит, увидит, как она, достав из тумбочки, подаст ему обратно лист без единой подписи и как ни в чем ни бывало ясно посмотрит на него прозрачными глазами.
Он курит с Чейзом и Форманом в закутке у лестницы и делится с ними своими опасениями — как он беспокоится за неё, возмущённо не может молчать — они, конечно, редкостные идиоты, но тут-то могут понять его? Но Форман, переглянувшись с Чейзом — что они все переглядываются, как будто что-то между собой думают про него? — говорит нечто неожиданное, вынув изо рта сигарету:
— Хаус, собственно, почему вы так не хотите, чтобы у Стервы с Уилсоном родился ребенок?
Хаус так и застывает с открытым ртом: Что? Да я, да о чем они?! Да как они не понимают, что он за нее волнуется?! Но Форман кивает Чейзу и они, бросив окурки, выходят друг за другом из курилки.
«И так всегда, — горько усмехается Хаус, сидящий над своими бумагами. — Ты боишься за нее, ты переживаешь о ее здоровье, после всех твоих трудов… А потом приходит кто-нибудь и говорит тебе в лоб:» Хаус, почему вы так не хотите, чтобы у них родился ребёнок?
… Вот они с Уилсоном выбирают ребёнку имя: Мэрион, в честь какой-то там её бабушки. «Не люблю имен с французскими окончаниями, — ворчит Хаус», — Мэрион, Элисон. Они напоминают мне Кэмерон«.» А я, — смеется Эмбер, обнимаясь с Уилсоном, — всегда мечтала побывать в Париже«. Уилсон смотрит на нее преданными, влюбленными глазами.» О да, — ворчит Хаус, — теперь он, конечно, устроит тебе Париж«.»
… Вот в первый день после выписки он приходит к ним домой, таща сумку с разными баночками, бутылочками и брошюрами. «Так как ты все равно по-любому не будешь кормить грудью, то»… «Хаус, почему это ты решил, что я не буду кормить грудью? — перебивает его Эмбер. — Кто вообще тебе дал право вмешиваться?» Она стоит, вся раздавшаяся после родов, взвинченная и возмущенная. Вся какая-то незнакомая, налившаяся новой силой и здоровьем. Хаус предпочитает отступить — ретироваться.«Дорогая, ты всё-таки решила кормить? — вставляет появившийся Уилсон. — Ты же сказала»… Попадает и Уилсону, под горячую руку. Весь день они выясняют со Стервой, кормить грудью или не кормить. У Стервы семь пятниц на неделе, она дергает Уилсона и не может ничего решить… Поздно вечером Уилсон приходит в детскую и видит, как Стерва с блаженным выражением на лице кормит девочку грудью, и та с удовольствием сосет…
Вот они с Уилсоном впервые после родов проводят вечер наедине и оставляют годовалую дочку с ним. «А зачем нам нянька? С ней посидишь ты. Ты, ты, Хаус», — смеется Эмбер, тыча ему пальцем в грудь, упираясь перстнем. «Что?» — от возмущения Хаус даже слова не может вымолвить. (Как вообще сидят с годовалыми детьми? Может, попробовать заключить с ней сделку, чтобы не мешала?) Вот они возвращаются домой, и Хаус выходит к ним с ребенком на руках…
Вот он гуляет с ней маленькой, маленькие пальчики держатся за его палец… Вот она растет, идет в школу… Вот у неё какие-то там мальчики… Заканчивает школу… Когда умер Уилсон, ей было всего восемнадцать лет.
«… В общем, Уилсон, она хорошая девочка. И что бы ни было в нашей жизни, но это единственная дочь, которая мне была послана судьбой. — Хаус снова смотрит на ее фотографию. — А вот волосы у неё потемнели с возрастом. Твои дурацкие гены перебили всё, Уилсон!»
Хаус медленно выходит из палаты. Да, он видел ее маму, и сестру ее, рослую блондинку, когда они приходили к ней, суетились, о чем-то договаривались.
Позже он зайдет к ней, и спросит, что она решила, и, уже зная, что она ответит, увидит, как она, достав из тумбочки, подаст ему обратно лист без единой подписи и как ни в чем ни бывало ясно посмотрит на него прозрачными глазами.
Он курит с Чейзом и Форманом в закутке у лестницы и делится с ними своими опасениями — как он беспокоится за неё, возмущённо не может молчать — они, конечно, редкостные идиоты, но тут-то могут понять его? Но Форман, переглянувшись с Чейзом — что они все переглядываются, как будто что-то между собой думают про него? — говорит нечто неожиданное, вынув изо рта сигарету:
— Хаус, собственно, почему вы так не хотите, чтобы у Стервы с Уилсоном родился ребенок?
Хаус так и застывает с открытым ртом: Что? Да я, да о чем они?! Да как они не понимают, что он за нее волнуется?! Но Форман кивает Чейзу и они, бросив окурки, выходят друг за другом из курилки.
«И так всегда, — горько усмехается Хаус, сидящий над своими бумагами. — Ты боишься за нее, ты переживаешь о ее здоровье, после всех твоих трудов… А потом приходит кто-нибудь и говорит тебе в лоб:» Хаус, почему вы так не хотите, чтобы у них родился ребёнок?
… Вот они с Уилсоном выбирают ребёнку имя: Мэрион, в честь какой-то там её бабушки. «Не люблю имен с французскими окончаниями, — ворчит Хаус», — Мэрион, Элисон. Они напоминают мне Кэмерон«.» А я, — смеется Эмбер, обнимаясь с Уилсоном, — всегда мечтала побывать в Париже«. Уилсон смотрит на нее преданными, влюбленными глазами.» О да, — ворчит Хаус, — теперь он, конечно, устроит тебе Париж«.»
… Вот в первый день после выписки он приходит к ним домой, таща сумку с разными баночками, бутылочками и брошюрами. «Так как ты все равно по-любому не будешь кормить грудью, то»… «Хаус, почему это ты решил, что я не буду кормить грудью? — перебивает его Эмбер. — Кто вообще тебе дал право вмешиваться?» Она стоит, вся раздавшаяся после родов, взвинченная и возмущенная. Вся какая-то незнакомая, налившаяся новой силой и здоровьем. Хаус предпочитает отступить — ретироваться.«Дорогая, ты всё-таки решила кормить? — вставляет появившийся Уилсон. — Ты же сказала»… Попадает и Уилсону, под горячую руку. Весь день они выясняют со Стервой, кормить грудью или не кормить. У Стервы семь пятниц на неделе, она дергает Уилсона и не может ничего решить… Поздно вечером Уилсон приходит в детскую и видит, как Стерва с блаженным выражением на лице кормит девочку грудью, и та с удовольствием сосет…
Вот они с Уилсоном впервые после родов проводят вечер наедине и оставляют годовалую дочку с ним. «А зачем нам нянька? С ней посидишь ты. Ты, ты, Хаус», — смеется Эмбер, тыча ему пальцем в грудь, упираясь перстнем. «Что?» — от возмущения Хаус даже слова не может вымолвить. (Как вообще сидят с годовалыми детьми? Может, попробовать заключить с ней сделку, чтобы не мешала?) Вот они возвращаются домой, и Хаус выходит к ним с ребенком на руках…
Вот он гуляет с ней маленькой, маленькие пальчики держатся за его палец… Вот она растет, идет в школу… Вот у неё какие-то там мальчики… Заканчивает школу… Когда умер Уилсон, ей было всего восемнадцать лет.
«… В общем, Уилсон, она хорошая девочка. И что бы ни было в нашей жизни, но это единственная дочь, которая мне была послана судьбой. — Хаус снова смотрит на ее фотографию. — А вот волосы у неё потемнели с возрастом. Твои дурацкие гены перебили всё, Уилсон!»
Страница 2 из 2
