Все, что осталось

А потом просто хлынула кровь, казалось, Сукэроку истекает кровью — и кровь бросилась Кику в голову, залила лицо, уши, шею, грудь… Кику сжигало отчаяние. Дыхания не было, в горле пересохло.

— Я думаю, что… — Сукэроку затих, на какое-то время воцарилась тишина, а потом он удивительно сильной рукой обнял Кику за голову. Ему открылось то, что лучше всего можно было назвать откровением, но все же он улыбнулся окровавленным ртом.

— Нет… не помню, были ли у него последние слова.

Сразу же после этого произошло очень много всего. Насколько бы ни был самоотвержен Кику, со всем его запасом искренности и сердечности, сейчас в нем тлели только слабейшие угольки. В конце концов Сукэроку прыгнул и приземлился с жестким и тусклым шлепком.

Если бог смерти стоит у изголовья кровати, то больного уже не спасти.

Два часа, тридцать шесть минут и семь секунд — столько времени Сукэроку и Миекити были мертвы. Кику не нужны были часы, чтобы это проверить, кровь на его рубашке высохла слишком красноречиво.

Он был спокоен, несмотря на все происходящее, уронил руки и упал на скамейку, которую едва смог рассмотреть. Адреналин задержался в теле и оставил после себя ноющую усталость, а Кику задавался вопросом, как долго он находился в этой комнате… и он нашел ответ. Ну, не совсем. Он знал, что было около двух часов ночи… но не смотрел на часы. Просто знал.

Он продолжал прокручивать в голове кадры схватки: слова, снова слова, Миекити вырывалась и кричала, а потом выскользнула из рук и полетела. И движения были замедленными, словно в густом сиропе. Кику успел дотянуться, несмотря ни на что. Всплеск.

Всплеск.

Мацуда-сан по своему обыкновению стоял позади Кику и слегка подкашливал, привлекая внимание, Кику только слабо кивнул, готовый ответить на незаданный вопрос.

— Я сообщу хозяину дома при первой возможности.

Если Мацуду это и оскорбило, то вида он не подал, но его облегчение было очевидным.

— Она все еще спит. Оставляю вашим умелым рукам утешать ее…

Спокойствие исчезло, и случился первый и единственный в жизни Кику нервный срыв.

Он понимал, что это не совсем шок. Симптомы шока он знал неплохо и постоянно повторял их сам себе лишь для того, чтобы напомнить лишний раз, что шок он не испытывал.

Проблема была в том, что Кику все же переживал сильнейший шок, но упорно это отрицал. Слабость была словом месяца, так ему казалось. И что-то очень рациональное в нем говорило ему, что это и есть те самые вещи, которые делают людей сильнее. Только не его.

То же самое рациональное подсказывало, что в любое время, когда ему заблагорассудится, оно исчезнет из разума Кику. Кику отпустил Сукэроку и Миекити и сумел отодвинуть чувство вины достаточно далеко, чтобы пережить их обоих. Бросать их дочь он не собирался, но в глубине души он понимал, что это будет лишь иллюзия свободы — слушать ее плач, стоны и крики, — и ноги Кику сами отказывались идти. Полиция и медики все еще были на улице, выполняя свою работу, а они могли опрашивать ребенка только в случае крайней необходимости.

Кику был по-прежнему едва ли не сумасшедшим, но вернул себе способность говорить. Он обращался к двери: «Извините меня», — и смеялся, а потом удивлялся, что было смешного. «Не могли бы вы выйти, пожалуйста. Я говорил, что мы поедем в Токио, и я все еще могу передумать. Пожалуйста, не доставляйте мне проблем больше, чем необходимо».

— Пожа-а… луйста! Изви… — кто-то вдохнул и выдохнул, и начал снова: — Пожалуйста! Я хочу к папе!

Конацу кричала снова и снова.

Сжав зубы, Кику подошел к двери и только что не заколотил по ней. Но удовлетворился тем, что плотно сжал кулаки, отчаянно пытаясь найти физическое равновесие, потому что эмоциональное отсутствовало совершенно. Он уже позволил себе одну минутную слабость, и именно с этого момента все пошло не так.

Он не хотел провести ночь с плачущей маленькой девочкой. Он не хотел провести ночь наедине с маленькой девочкой, даже если она не плакала. А особенно он не хотел брать маленькую девочку в Токио, плакала она или нет.

Кремация затянулась и в то же время закончилась очень быстро, оставив Кику невероятное количество времени, и было это хорошо или плохо, но избавило от психических срывов. Кику подумал, что если бы Сукэроку был жив и смог присутствовать на собственных похоронах, то на них бы и умер — от скуки.

Его бы поразили избытком условностей ритуалы: ноги, голова, и в конце обязательно подъязычная кость. И проблема была даже не в том, чтобы эту самую кость найти, хотя Кику и потребовалось три попытки — с Миекити. Требования мучили его своей нелепостью.

Он был один. Конацу понятия не имела об этой части похорон, но, если бы имела, Кику проявил бы весь свой эгоизм и запретил бы ей присутствовать, несмотря ни на что.

Подъязычную кость Сукэроку он нашел почти сразу, взял ее и отряхнул пепел.