Фандом: Ориджиналы. Он постоянно курит.
Добавить в моё избранное
2 мин, 24 сек 10818
Он курит.
Он бесконечно курит.
Он курит, сидя на кладбище около могил отца и матери, потому что знает — их не вернуть. Потому что не может отогнать воспоминания: искореженная страшным ударом машина, суета и крики вокруг… А потом гробы. Закрытые гробы с тем, что удалось собрать. И он знает, что это фарс — в тех коробках больше металла, чем плоти.
Он курит, сидя на скамейке перед корпусом больницы, потому что знает — старшая сестра умрет. Совсем скоро. Стремительно сматывается в тугой клубок нить ее жизни. И чем дальше — тем быстрее. Сколько ей осталось — две недели или месяц — не скажет никто. Только… «месяц» — максимальный срок, озвученный маленьким седым врачом сегодня утром.
Он курит, лежа в постели с женой, потому что знает — детей у них не будет. Не судьба. Он не сможет объяснить, почему — просто чувствует. И от этого потустороннего чувства вновь и вновь накатывает вина. А еще он знает, что когда от сигареты останется лишь окурок, разыграется выученный за прошедшие годы до зубного скрежета сценарий:
— Давай разведемся? — спрашивает он, протягивая руку к пепельнице.
А она, как обычно, поднимает голову и, серьезно глядя в глаза, отвечает:
— Ты опять?
Да, он «опять». С одной лишь разницей — в последнее время это стало формальностью. Ничего не значащей формальностью.
Он курит, разговаривая с племянницей по телефону, потому что чувствует собственное бессилие. Ему хочется в сердцах воскликнуть: «Глупая девочка», — но он каждый раз сдерживается, потому что знает — она его не послушает. Он помнит — в шестнадцать лет вообще обращаешь мало внимания на старших. И ему остается только молиться, чтобы она снова ни во что не вляпалась, потому что он хочет, чтобы у нее была лучшая жизнь, чем у них с сестрой.
Он курит, сидя на рыбалке с друзьями, потому что знает — они не друзья. Хорошие знакомые, но не более. Потому что ему сложно общаться с людьми, которыми руководят лицемерие и корысть. Он чувствует, как они заползают под одежду вместе с сизым туманом, плывущим над рекой ранним утром. Ему бы хотелось уехать, но все эти люди нужны ему, хоть и безразличны.
Он курит, проверяя работы студентов, потому что знает — он не может ничего им дать. Ему бы хотелось — но время. И опыт. Пресловутый опыт, которым ему нельзя делиться. И он уже предвидит, как они всю сессию будут ходить к нему и просить поставить зачет, а он не сможет. Потому что не за что.
Он курит, стоя вечерами на балконе, потому что знает — ничего не изменить. А если бы было можно — оно бы все равно того не стоило. Все случилось правильно — так, как должно быть. Он знает, что на земле не может быть все только хорошо или только плохо, потому что рай и ад — здесь, рядом с нами.
Он курит, даже просто прогуливаясь по городу, потому что осень и весна навевают скуку. Осень — дождем, а весна — слишком ярким солнцем. И то и другое кажется ему какой-то насмешкой судьбы. И он знает, что это — бред отравленного никотином мозга.
Но все равно курит.
Он бесконечно курит.
Он курит, сидя на кладбище около могил отца и матери, потому что знает — их не вернуть. Потому что не может отогнать воспоминания: искореженная страшным ударом машина, суета и крики вокруг… А потом гробы. Закрытые гробы с тем, что удалось собрать. И он знает, что это фарс — в тех коробках больше металла, чем плоти.
Он курит, сидя на скамейке перед корпусом больницы, потому что знает — старшая сестра умрет. Совсем скоро. Стремительно сматывается в тугой клубок нить ее жизни. И чем дальше — тем быстрее. Сколько ей осталось — две недели или месяц — не скажет никто. Только… «месяц» — максимальный срок, озвученный маленьким седым врачом сегодня утром.
Он курит, лежа в постели с женой, потому что знает — детей у них не будет. Не судьба. Он не сможет объяснить, почему — просто чувствует. И от этого потустороннего чувства вновь и вновь накатывает вина. А еще он знает, что когда от сигареты останется лишь окурок, разыграется выученный за прошедшие годы до зубного скрежета сценарий:
— Давай разведемся? — спрашивает он, протягивая руку к пепельнице.
А она, как обычно, поднимает голову и, серьезно глядя в глаза, отвечает:
— Ты опять?
Да, он «опять». С одной лишь разницей — в последнее время это стало формальностью. Ничего не значащей формальностью.
Он курит, разговаривая с племянницей по телефону, потому что чувствует собственное бессилие. Ему хочется в сердцах воскликнуть: «Глупая девочка», — но он каждый раз сдерживается, потому что знает — она его не послушает. Он помнит — в шестнадцать лет вообще обращаешь мало внимания на старших. И ему остается только молиться, чтобы она снова ни во что не вляпалась, потому что он хочет, чтобы у нее была лучшая жизнь, чем у них с сестрой.
Он курит, сидя на рыбалке с друзьями, потому что знает — они не друзья. Хорошие знакомые, но не более. Потому что ему сложно общаться с людьми, которыми руководят лицемерие и корысть. Он чувствует, как они заползают под одежду вместе с сизым туманом, плывущим над рекой ранним утром. Ему бы хотелось уехать, но все эти люди нужны ему, хоть и безразличны.
Он курит, проверяя работы студентов, потому что знает — он не может ничего им дать. Ему бы хотелось — но время. И опыт. Пресловутый опыт, которым ему нельзя делиться. И он уже предвидит, как они всю сессию будут ходить к нему и просить поставить зачет, а он не сможет. Потому что не за что.
Он курит, стоя вечерами на балконе, потому что знает — ничего не изменить. А если бы было можно — оно бы все равно того не стоило. Все случилось правильно — так, как должно быть. Он знает, что на земле не может быть все только хорошо или только плохо, потому что рай и ад — здесь, рядом с нами.
Он курит, даже просто прогуливаясь по городу, потому что осень и весна навевают скуку. Осень — дождем, а весна — слишком ярким солнцем. И то и другое кажется ему какой-то насмешкой судьбы. И он знает, что это — бред отравленного никотином мозга.
Но все равно курит.
